katartikos

М Е С Т О

Ф И Л О С О Ф И И

исследования по метафилософии

К. Сеpгеев

Москва 1996


ЧАСТЬ II

АГРЕССИВНЫЙ ВАРИАНТ

автодеконструкция классического проекта философии



1. Формальный анализ ---вверх

1.1 Метанаука ----

А теперь поговорим всерьез. От любого другого вида человеческой активности философия отличается тем, что является в том числе и собственной метанаукой. Вопрос о том, что такое философия, может решаться только в рамках самой же философии. Следствие этого - на такой вопрос невозможно дать исчерпывающий ответ. Философия растворяет в себе любое определение, ибо, ставя его под вопрос, уже поэтому выходит за рамки, им очерченные.

Мы можем утверждать, например, что философия - это теория познания. Однако вопрос, ответом на который является это утверждение, от этого никуда не уходит. Вопрос о том, является ли философия исключительно теорией познания, и даже больше - должна ли философия вообще быть преимущественно наукой и не есть ли "научная философия" всего лишь орудие на службе у философии как таковой, ее приложение или частный случай, этот вопрос так или иначе входит в сферу компетенции философии, какой бы ответ мы на него не давали. Попытка отмахнуться от него приводит к тому, что та сфера знания, из которой он изгоняется, уже не может называться философией как таковой и превращается в прикладную философскую дисциплину.

Ничто не мешает нам также предположить, что цель философии - благоденствие человечества. Но на вопрос о том, чем является это благоденствие (да и само человечество) с точки зрения философии - последней целью или одним из средств на пути к этой цели, - на этот вопрос можно ответить только в рамках самой же философии. Склонны мы ответить на него положительно или отрицательно (с точки зрения человечества) - сама постановка такого вопроса выводит философию за пределы заботы о человечестве и его благоденствии.

1.2 Искусственные границы ----

Повсеместно мы встречаем странное противоречие. С одной стороны, признается, что философия не имеет над собой авторитетов, - даже если это авторитет здравого смысла. С другой стороны, сочинения философов обнаруживают в себе некие границы, которые не решаются перешагнуть.1 Эти границы, что самое странное, оставаясь неотрефлектированными, тем не менее по умолчанию принимаются практически всеми. Это относится даже к тем, кто демонстративно возводит свои взгляды к Ницше или де Саду. Заимствуя у них некоторые второстепенные элементы, они оставляют в стороне основной этический импульс этих мыслителей, который в наибольшей степени нарушает эти негласно установленные границы.

В чем же дело? Почему эти границы существуют? Кто их установил, наконец? На последний вопрос ответить легче всего. Установили их, разумеется, сами же философы. Причину же найти не так просто. Судя по единодушию, с которым эти границы поддерживаются, их нарушение таит в себе некую опасность. И эта опасность не маленькая, так как иначе давно уже была бы указана и отрефлектирована. Здесь мы имеем дело с вытесненным страхом, когда опасность столь велика, что о ней боятся даже вспомнить.

Чего же именно здесь можно страшиться? Во-первых, то что находится за этими границами, может представлять опасность "изнутри" для самих философов, ставить под сомнение их самих и то, чем они привыкли заниматься. Во-вторых, оно может угрожать внешнему статусу философа, его привычной роли и положению в обществе, дискредитировать философию перед лицом непосвященных. Как мы увидим дальше, играет роль и первое и второе. И если первый страх не может найти себе оправдания и свидетельствует прежде всего о профессиональной неполноценности, то второй вполне оправдан, закономерен и даже почтенен. До такой степени, что здесь мы решаемся приоткрыть завесу только потому, что данные записки предназначены исключительно "для внутреннего пользования", они не имеют целью критику и разоблачение. В конце концов, чтобы оценить оправданность этих границ, нужно хотя бы раз отказаться от них и довести все содержащееся в понятии философии до его логического завершения. Философ обязан знать, кем он на самом деле является, и не должен испытывать по этому поводу страхов и комплексов.

1.3 Тотализация как метод ----

Посмотрим на известное изречение Плотина. Ti h filosofia; to timiotaton.2 Можно упрекнуть его в неполноте. Но какого рода эта неполнота? Опущены все остальные аспекты, но тот, который подчеркнут, действительно невозможно превзойти в собственном роде: этого не допускает превосходная степень.

Философия поглощает любые границы, которые ставят ей со стороны. Она содержит в себе все свои предельные точки. Если какой-нибудь достаточно общий атрибут составляет существенное и неотъемлемое свойство философии или какой-либо из ее частей и приложений, и при этом допускает увеличение степени, то ничто не мешает довести его степень до максимальной величины. Сфера активности, которой принадлежит этот атрибут в своей превосходной степени, будет заведомо превосходить исходную по одному из существенных для философии признаков, ничем не уступая по остальным. А значит, будет являться философией в большей степени, чем исходная. Так мы получаем один из способов уточнить наше представление о философии - перебор характеристик, традиционно приписываемых ей, и устремление их к пределу. Эта процедура имеет свое завершение - если некоторые из выбранных свойств таковы, что, возведенные к своей предельной степени, составляют такое органичное единство, к которому уже нечего добавить и от которого ничего нельзя отнять. Так что случайно недостающие части этого единства естественно порождаются остальными, а любая попытка дополнить построение с помощью других исходных параметров заведомо приводит к тому же результату, либо уступает ему.

Здесь возникает только один вопрос: Какие именно характеристики должны при этом использоваться?

1.4 Способ вовлеченности ----

Философию невозможно охарактеризовать, исходя из предмета, на который направлено ее внимание, ибо вся совокупность сущего во всех ее аспектах так или иначе входит в сферу ее интересов.

Ее невозможно охарактеризовать, исходя из метода, с помощью которого она обращается со своим предметом: методы являются скорее предметом философии и ее продуктом. В той мере, в какой философия получает свой метод со стороны, те ее области, что связаны конкретным методом, будут всегда подчинены тем, которые этот метод (неметодически) производят или обосновывают.

Философию нельзя охарактеризовать и целью, - всякая цель, в том числе и собственная цель, есть продукт философии, а не ее источник.

Единственное, что остается, - это формальные характеристики, определяющие способ вовлеченности в нее действующего агента. Те идеальные характеристики субъекта, которые приписываются ему ролью, выполняемой им в ходе этой деятельности, и без которых эта деятельность теряет свой смысл и определенность. Для ученого это будет интеллектуальная честность, для судьи - беспристрастность и уважение к закону, и т.д..

Вопрос о том, что такое философия, сводится таким образом к вопросу о том, что такое философ, точнее - идеальный философский субъект.

1.5 Наивное понятие философии и его значение ----

Итак, следует взять какую-либо концепцию философии, выявить характеристики идеального философствующего субъекта, связанные с ней, и довести их до логического завершения.

За исходную точку мы возьмем наивное понятие философии, так как границы, которые мы собираемся снять, положены там в наиболее простой и неупрятанной форме. Отрицание этих границ еще не вычищено из этого наивного понятия и располагается рядом с ними бок о бок. При желании, однако, можно провести деконструкцию любого понятия философии, даже самого тщательного и изощренного. Хотя при этом и не удастся избавиться от лакун и разрывов, в какой-то форме запретное содержание присутствует и в нем. Такова уж природа границы - она существует только вместе с тем, что должна ограничивать.

Обыденное, наивное понятие философии (как оно присутствует, например, у Диогена Лаэртского, или, точнее, в нашем восприятии его труда) ценно еще и в других отношениях. Оно представляет собой интегральный результат активности многих поколений философов, отпечаток, поставленный этой деятельностью на сознание обычного индивида. Кроме того, оно является отправной точкой для любого, кто только начинает подступаться к философии. Не важно, откажется он от него впоследствии или нет, важно что он будет иметь его в виду, создавая собственную концепцию философии. Это наивное понятие, таким образом, играет роль посредника на пути к философии, указательного знака. А так же - общего места самых разнообразных философских доктрин. Доктрины, принадлежащие к противоположным полюсам философской мысли, могут доходить до взаимного отрицания самой принадлежности противолежащего полюса к полю философии. Относить его, например, к беллетристике, или, наоборот, считать не более чем разновидностью формальной логики. Объединяются все эти разнородные течения именно в обыденном, "народном" представлении о философии. В этом смысле "философия", как нечто цельное, по сути своей является народным, обыденным конструктом.

1.6 Элементы наивного понятия ----

В качестве исходных мы выберем (без претензии на систематичность) следующие элементы наивного образа философа: стремление к знанию; вменяемость; свобода; стремление к власти и господству (по крайней мере в мире идей и ценностей); отстраненная позиция по отношению к обыденной жизни.

Стремление к знанию. Философ стремится к знанию. К подлинному знанию о реальности, о жизни вообще, о ее наиболее существенных аспектах. - Это похоже на аксиому. Нас интересуют здесь, однако, не особенности знания, к которому стремится философ, а сам характер этого стремления, его форма. Это может быть теоретизирование, комментарий, созерцание, эксперимент. Наиболее общей формой стремления к знанию является эксперимент. (В самом широком смысле слова, включая сюда и "мысленный эксперимент".) Все остальные способы познания можно рассматривать как его частные, редуцированные случаи. Так, созерцание - не более чем пассивная разновидность эксперимента. К тому же на практике созерцание гораздо более похоже на эксперимент, чем это могло бы показаться. Например, оно обычно включает выбор объекта, и даже некоторую его подготовку (когда объект интересен не в любом его состоянии, а в каком-то избранном).

Вменяемость. В этическом плане это ответственность и постоянное присутствие духа. Философ всегда владеет собой, не поддается страху, обуздывает страсти и желания, сохраняет свой разум трезвым и бодрым. В интеллектуальном плане это обостренная восприимчивость, умение и готовность понять новую, чужую мысль, постичь чужое как свое.

Свобода. Имеется в виду прежде всего внутренняя свобода. Интеллектуальная свобода от навязанных средой предрассудков. Нравственная свобода и суверенность воли. Здесь философ является идеалом и образцом.

Господство. Философ, с самого момента своего появления, занимает (или тщится занимать) господствующее положение. Он ведет себя как господин: не столько создает, сколько распоряжается, оценивает, указывает всему должное место. Философ ведет себя как "власть имеющий". В идеале, эта власть не политическая (или не только политическая), это власть над душами людей и их разумом. Над содержимым этих душ и этого разума: над целями и ценностями, страхами и желаниями, законами и обычаями.

Отстраненная позиция. Философ - человек не от мира сего. Он - не столько игрок, актер и непосредственный участник, сколько отстраненный наблюдатель. При случае он может и вмешаться в ход игры, но только в качестве режиссера или судьи. Его внимание к тому же направлено не столько на ход игры, конкретное переплетение событий, сколько на ее существо, на ее правила и законы. Его вмешательство не имеет (не должно иметь) причиной личную заинтересованность, преследование каких-то практических целей. Его цель - воплощение абсолютных принципов. Позиция, которую занимает философ по отношению к жизни, это метапозиция.

1.7 Тотализация ----

Теперь нам осталось довести каждое из этих свойств до его максимальной степени.

Стремление к знанию превращает деятельность философа в эксперимент. Но обычный эксперимент, уточняя один из участков нашего знания, всегда опирается при этом на другие. Эксперимент, доведенный до абсолютной степени, превращается в тотальный эксперимент, когда в игру включается все, даже условия его собственной возможности, и ничто не оставляется данным безусловно. Это эксперимент без оснований, без опоры, без конца, без цели.

Философ вменяем и свободен. Вменяемость и свобода, доведенные до предела, обращаются в абсолютную вменяемость и в абсолютную свободу, когда нравственная свобода и суверенность духа превращаются в свободу от всех существующих ценностей. Абсолютный философ "стоит по ту сторону добра и зла". Он свободен также и от себя самого как эмпирического существа, от своих добродетелей, от своих страхов, от своих сентиментов.

Философ является господином. По Гегелю, господин - такое для-себя-бытие, которое не привязывается к конкретному здесь-бытию, однако остается привязанным к истории, труду и тем, кто трудится и производит смысл. Он нуждается в Другом - как в зеркале, для того чтобы увидеть свое отражение. Абсолютный господин, господин Батая, не нуждается в другом как в зеркале, потому что не нуждается в самоутверждении. Другой для него - лишь податливая материя, он вообще не принимает его всерьез. Даже к себе самому как явлению, как эмпирическому существу, он относится лишь как к пешке в собственной игре.

Философ занимает метапозицию по отношению к событиям обыденной жизни. Метапозиция, распространенная на все аспекты жизни философа, теряет свой статичный характер и превращается в метадеятельность, точнее - в метаигру. Игра, которую ведет философ - это абсолютная метаигра по отношению ко всем остальным человеческим играм. "Поле этой игры мир, а фишки - все остальные игры и их игроки в придачу."

1.8 Философия как метаигра ----

Это последнее определение и является ключевым. Оно естественно включает в себя все остальные как свои составные моменты.3

Метаигра выводит себя из обычного порядка целей и ценностей, выходит из плоскости обыденных отношений, а значит делает того, кто ее ведет, абсолютно свободным от них.

Метаигра производится на полем всех остальных игр, она не включается ни в одну из них и рассматривает их как объект неангажированного вмешательства. Отношение метаигры ко всему, на что она направляется, может быть только отношением тотального эксперимента. Философия есть абсолютная метаигра, которая заключается в проведении тотального эксперимента над полем всего сущего.

Тот, кто ведет метаигру, неизбежно является и абсолютным господином. Ничем не связанный, он распоряжается всем остальным, и у него нет никаких ограничителей, кроме логики самой игры. Все вокруг него превращается в предмет этой игры, на карту ставится даже он сам в своем конкретном эмпирическом существовании.

Теперь имеет смысл вернуться к началу (п. 1.3), и посмотреть, насколько включающим является определение метаигры по отношению к другим возможным атрибутам. Мы утверждаем, что любое другое определение философии так или иначе содержится в ее определении как абсолютной метаигры. Более того, любое другое определение уступает ему по существенным для философии признакам. А значит и деятельность, которую задает такое определение, является философией в меньшей степени. Это относится к любому историческому определению философии. В частности, к ее определению как теории познания, или стремления к мудрости, или стремления к счастью, или стремления к добродетели. Любое из этих определений включает в себя некий конечный момент, в движении или приближении к которому состоит сущность философской деятельности. Абсолютная метаигра релятивизирует любой из таких конечных моментов и превращает такую частную философию в один из частных видов деятельности, стоящий у нее на службе и используемый ею в случае необходимости. Любая такая частная философия связана в своем существе некоторым набором ценностей, которому она служит. И этот набор ценностей, соответственно, неподсуден ей, стоит вне ее контроля. Абсолютная метаигра, напротив, снимает эту обусловленность, рассматривает эти ценности всего лишь как объект исследования, а следовательно, по сути своей главенствует и над деятельностью, которую задает этот набор. Абсолютную метаигру можно образно представить себе как теорию познания, которая плюет на само познание, как стремление к мудрости, которое потешается над мудростью, как стремление к счастью, которое способно отказаться от счастья, как стремление к добродетели, которое издевается над нею.

Если некоторая концепция философии делает упор на познание, она неизбежно поглощается таким атрибутом метаигры, как тотальный эксперимент. Тотальный эксперимент - это и есть познание плюс экспериментирование над самим познанием. Максимально общее философское познание, лишенное сдерживающих рамок, как в ширину, так и в глубь, и обусловленности конечными целями. Допустим, некоторый проект философии содержит ограничения для философии в том, что касается познания. Это может быть ограничение "в ширину", "в глубину" и с точки зрения метода. Но такая доктрина должна содержать и обоснование этого ограничения. Философия не может ограничить свой предмет просто так, без серьезного анализа своих границ. А серьезный анализ означает не что иное, как (временное) снятие этих границ и выход за их пределы.4 А это и есть одно из приближений к тотальному эксперименту. И чем серьезнее проводится это снятие границ, тем больше будет наша философская деятельность сливаться с тотальным экспериментом.

Любая концепция философии, которая делает акцент на этику, поглощается атрибутом абсолютной свободы. Абсолютная свобода - есть этика, не связанная никакими частными, конечными, обусловленными ценностями, которая каждую из них способна рассматривать как объект и в любой момент может поставить под сомнение. Любая этическая теория, претендующая на звание философской, должна стремиться к этому идеалу. В противном случае, если некоторые ценности и нормы a priori объявляются священными и неприкосновенными, она является не более чем идеологической доктриной, обслуживающей интересы конкретных групп и сообществ. Снимая эту свою обусловленность, она превращается в абсолютную свободу.

(Точно так же философия, которая делает акцент на действие, на изменение реальности, поглощается атрибутом абсолютного господства. Этот атрибут подробнее будет рассмотрен дальше.)

Любое из исторических определений философии способно стать на службу метаигры, и любое из них способно превратиться в объект ее внимания, ее исследования, ее "проигрывания". Но ни одно из них не способно интегрировать метаигру в себя. Следовательно - метаигра господствует над ними во всех - практических и теоретических - аспектах этого слова. Они стоят у нее на службе, как частные ограниченные практики. А значит - только метаигра и является подлинной философией, а все остальное - лишь ограниченное приближение к ней.

То, что мы "вывели" наше определение философии из ее конкретного, исторически ограниченного описания, не должно вводить в заблуждение. Этот "вывод" имел своей целью не "доказательство", а только укоренение нашей концепции в историко-философском контексте. Он показал, что она не так уж чужда ему и имеет с ним прямые генетические связи. "Доказательством" же является полнота и гармоничность этой концепции. То, что она поглощает в себе любую другую как свой ограниченный частный случай. И то, что к ней нельзя добавить ничего нового. Все возможные атрибуты философии уже содержатся в ней. Напротив, каждую из исторических концепций она дополняет атрибутами, искусственно изъятыми у той ее творцами.

1.9 Принцип метаигры ----

Несмотря на то, что метаигра, по определению, не оставляет рядом с собой чего-то устойчивого, не втянутого в нее, можно все-таки определить некоторый формальный принцип, который задает ее контуры.5 Этот принцип мы назвали принципом максимального действия. Чтобы сформулировать его, лучше всего подойдет определение метаигры как тотального эксперимента.

Действие в рамках тотального эксперимента имеет два аспекта. Во-первых, извлечение информации (непосредственная реакция объекта на наше воздействие), во-вторых - приуготовление ситуации следующего действия (следующего эксперимента). Тотальности эксперимента соответствует максимизация обоих аспектов. А именно, эксперимент тем ближе к тотальному, чем большая (количественно и качественно) информация извлекается из реальности, и чем лучше подготовлены для этого последующие стадии эксперимента. Информация, извлекаемая из реальности, пропорциональна нашему воздействию на реальность. Чем более сильным и многообразным является возмущение, которое вносит экспериментатор, тем большую информацию можно вычитать из итоговой ситуации.** То же самое справедливо и для другого аспекта эксперимента - для приуготовления следующих шагов. Чем более искусственной, неестественной и, следовательно, неустойчивой будет начальная ситуация, чем больше возмущений мы в нее внесем, тем больше событий произойдет при ее возвращении в норму или в новое состояние равновесия.

Из этого непосредственно следует, что действие тем больше приблизится к идеалу тотального эксперимента, чем больше событий, то есть изменений, вызовет оно в объекте эксперимента. При этом мы получаем как максимум информации, так и максимальную пригодность самого объекта для следующих шагов эксперимента, то есть для следующих попыток извлечь из него максимум информации. Тотальному эксперименту соответствует доведение этих свойств до предела. То есть действие, которое вызывает больше всего изменений в окружающей реальности. (Далее мы будем называть его просто максимальным действием.) При этом, естественно, должно учитываться не только количество, но и качество изменений. Что и превращает этот принцип в сугубо формальный, поскольку вопрос о качестве изменений, общего решения которого не существует, превращает каждый новый шаг такого эксперимента в отдельную, уникальную проблему.

Полученная выше формула не является полной. Во-первых, она не исчерпывает целиком первый аспект экспериментального действия. Экспериментальный характер этого действия распространяется и на сам факт его осуществления. В общем случае, оно должно быть не стихийным детерминированным процессом, а сознательным актом экспериментатора. Иначе говорить об эксперименте бессмысленно. То есть, это действие должно быть свободным.6

Полученная формула не исчерпывает полностью и второй аспект экспериментального действия. Каждое из этих действий должно не просто оптимизировать последующие, но и оставлять им свободу выбора. Иначе первое действие, инициирующее эксперимент, окажется и его последним действием. О последующих шагах эксперимента можно говорить только тогда, когда его развертывание оставляет экспериментатору возможность для вмешательства. Такая возможность должна сохраняться, ибо в общем случае развитие событий будет всегда уклоняться от пути максимальных изменений.

Итого, действие, которое соответствует тотальному эксперименту, должно подчиняться следующему принципу. Это максимальное и максимально свободное действие, приводящее к максимальной свободе последующих максимальных действий. Деятельность философа в ходе метаигры, таким образом, можно рассматривать как постоянное стремление столкнуть развитие исследуемого объекта, то есть универсума, на этот путь максимальных изменений. При этом он старается сохранить возможность последующего вмешательства, максимальную свободу действия.

Определяя главный принцип метаигры, мы выбрали в качестве рабочего атрибута "тотальный эксперимент". Этот принцип можно было бы получить исходя из любого из главных атрибутов, перечисленных нами раньше. В том числе и непосредственно из атрибута "метаигра". Мы не хотели усложнять предмет обращением к формальной теории игр. Но оптимальная стратегия метаигры может быть получена и таким способом. Термин "абсолютная метаигра" вполне поддается переводу на язык математики. Поддается такому переводу и принцип максимального действия.

1.10 Стратегия метаигры ----

Формальный принцип метаигры поддается некоторой конкретизации. Можно обрисовать в общих чертах, чем будет являться на практике деятельность человека, который вовлечен в метаигру. Мы называем это стратегией точечного воздействия.7 Формально действия субъекта метаигры можно разделить на две части.

Первый этап - это поиск места, где минимальные усилия дадут наибольший выход. При этом имеет значение не только максимальность отклика, но и свобода выбора. Нужно отыскать не просто самую чувствительную точку универсума, а самую чувствительную по отношению к сознательному, активному воздействию. Такую, где существует ситуация выбора, и выбор этот можно осуществить сознательно и свободно. Свобода здесь - не свобода ускорить или замедлить неизбежный процесс, но свобода выбрать одну из взаимоисключающих альтернатив. Это критическая точка, где от малого воздействия, на которое хватит сил одного человека, зависит выбор между разными путями развития данного участка вселенной. Точка, через которую лежит дорога в будущее; где сознательно применив небольшое усилие можно максимально изменить облик мира.

То, что искомая точка должна существовать, можно понять из чисто формальных соображений. Действительно, всегда существует некоторое поле возможностей и связанные с ним альтернативы. Среди них будут и такие, где выбор вполне по силам одному человеку. Они же, в свою очередь, образуют иерархию по степени воздействия на все остальное. Самая важная из них и есть то, что нужно. Вопрос только в том, чтобы ее найти. Это и составляет главную проблему философии. И для решения этой проблемы не может быть общих рекомендаций. Здесь нужно исходить как из особенностей конкретной ситуации, так и из сугубо индивидуальных качеств данного субъекта метаигры.

Второй формальный этап - воздействие на найденную точку. Характер этого воздействия и определяет принцип максимального действия. Никаких других общих рекомендаций здесь дать невозможно. Этот принцип, при внимательном к нему отношении, содержит в себе не так уж мало. В частности, несмотря на свой казалось бы радикальный характер, он содержит предостережение от необдуманного экстремизма, от поспешного вмешательства, приводящего к потере контроля над объектом эксперимента. Подробно эта тема исследуется в нашем диалоге "Пианист".

1.11 Абсолютное господство и тотальная утилизация ----

Содержание предыдущего раздела, стратегия точечного воздействия, демонстрирует единство разных атрибутов метаигры. Принцип максимального действия, следствием которого является эта стратегия, формально был получен как принцип тотального эксперимента. Между тем сама стратегия, формулировка которой сближается с категориями теории оптимального управления, выглядит как комментарий к другому атрибуту, абсолютному господству.

Атрибут "абсолютное господство", как один из ликов метаигры, исключительно важен тем, что четко и недвусмысленно определяет отношение философии ко всему остальному универсуму. Этот атрибут, однако, еще недостаточно прояснен. Термины "господство", "рабство", "свобода" настолько тесно связаны с конкретными историческими условиями их возникновения, с тем социальным контекстом, в котором они появились и использовались, с тем конкретным, ограниченным значением, которое они получили в этом контексте, что попытка дать им универсальное определение является почти безнадежной. Любое их обобщенное, метафорическое, перенесенное употребление страдает релятивизмом.

Так, допустим, что мы употребляем термин "господство" в отношении лидера государства, президента. С формальной точки зрения он действительно господствует над всем населением страны, осуществляет управление. Но реально он всего лишь наемный работник, который проводит волю каких-то господствующих групп, которые и осуществили его избрание на этот пост. Различные аспекты его деятельности, таким образом, можно характеризовать как термином "господство", так и термином "рабство". Возьмем другой пример, воспитателя или школьного учителя. С одной стороны, он может командовать своими учениками, распоряжаться их временем, помыкать ими, и даже наказывать. Ученики по отношению к нему находятся почти в рабской зависимости, со всеми ее атрибутами, вплоть до телесных наказаний. С другой стороны - при этом он может являться всего лишь работником, нанятым родителями этих учеников, и даже больше - их рабом или крепостным. То есть в конечном счете - рабом или крепостным своих учеников.8 Внешние отношения сторон, таким образом, могут быть абсолютным переворачиванием их внешних отношений. Ведь на деле подневольной, эксплуатируемой стороной является именно воспитатель. А эксплуатируют, используют его именно ученики. Все, что он проделывает с детьми в подобном случае, формально предназначено для их же собственной пользы.

Можно предложить и более экзотический случай относительности расширительного употребления этих терминов. Каждое следующее поколение использует труд предыдущих, накопления и достижения, сделанные ими. Какое-то возмещение получает разве что ближайшее поколение предков, да и то не в полном составе. Можно сделать вывод, что потомки эксплуатируют, безвозмездно присваивают труд своих предков. Предыдущие поколения по отношению к последующим играют роль слуг и работников. Но, с другой стороны, формы общественного устройства, идейный и нравственный багаж, который определяет их жизнь, и тысяча мелочей, которые ее наполняют, переданы потомкам в наследство от предков. Потомки вынуждены выполнять "завет" своих предков. Какими бы революционерами они ни были, изменить они смогут не так уж много. Даже сами они, в своей определенности, созданы и сформированы своими предками. В этом смысле, потомкам всегда приходится выполнять волю своих предков, их посмертные распоряжения и проекты. Они - рабы, которые выполняют волю своих покойных господ.

Эти экзотические примеры приведены нами не в качестве курьеза. Они отображают реальные трудности, которые возникают при попытке определить господство и рабство в абсолютных терминах, не связанных с определенным социальным контекстом.

Первая трудность, которая возникает с абсолютным господством, - оно и его деяния не могут быть подвешены в воздухе. То, что делает абсолютный господин, может пойти на пользу какой-то конкретной социальной группе, институту, силе. Абсолютный господин, таким образом, совершенно случайно может выполнять волю этой группы и быть ее работником. Избежать этого невозможно. Решение о том, кто кому служит на самом деле, зависит поэтому от того, что является целью, а что средством. Если господство абсолютно, то именно реальные группы, силы и институты являются средством. Источник целей абсолютного господина не принадлежит им, они не властны им распоряжаться. А значит, наступит момент, когда действия абсолютного господства перестанут соответствовать их интересам, или даже обратятся против них.

Это, однако, вызывает вторую трудность. Если источник целей абсолютного господина не принадлежит текущей социальной реальности, то что же является таким источником? Где лежит принцип, который управляет выбором целей? Подобная трудность обычно возникает при попытке расширить понятие свободы. Если расширять это понятие до предела, и последовательно освобождать индивида от любого внешнего и внутреннего принуждения, мы приходим к ситуации, когда становится непонятным, чем вообще будет руководствоваться действие такого индивида. Ведь любое действие имеет источником некоторую обусловленность субъекта. А освобождая его от всякой обусловленности, мы переносим его в вакуум, в нирвану, где нет ни точки опоры, ни побудительного мотива. Так, например, крайняя степень нравственной свободы есть свобода от желаний. Но чем будет являться деятельность индивида, не имеющего желаний? И будет ли он вообще действовать? Выход здесь существует только один. Нужно признать, что за конечное время, отпущенное индивиду, от обусловленности невозможно уйти полностью. Единственная степень абсолютной свободы, доступная ему, - это абсолютное стремление к такой свободе, последовательно открывающее и снимающее все новые и новые виды обусловленности, и готовое противостоять любому из них. Тогда исчезает и проблема цели. Определяющей целью такого индивида будет постоянное стремление к абсолютной свободе.

Итак, источник целей абсолютной господства не должен быть обусловлен конкретными группами, силами, институтами. Но любая конкретная, исполнимая цель, соприкасаясь с реальностью, должна быть записана на языке этой реальности, то есть становится обусловленной. Это значит, что определяющей целью абсолютного господства может быть только само абсолютное господство. На практике абсолютное господство выступает как абсолютное стремление к такому господству. Абсолютное господство может выступать как средство только на службе у самого абсолютного господства. Только при этом условии господство не становится на службу конкретных сил, не превращается в средство на службе у собственных средств.

Отсюда можно вывести определяющее отношение, в котором стоит абсолютное господство ко всем остальным элементам реальности. Цель абсолютного господства - снять свою обусловленность как средства посредством обусловливания всех соприкасающихся с ним предметов, превращения их самих в средство абсолютного господства. Это будет не что иное, как постоянная попытка подчинить любой из объектов реальности целям абсолютного господства. При этом, конечно же, каждый раз конкретная цель абсолютного господина будет обусловленной, приближенной к условиям самой реальности. Безусловность господства будет заключаться в том, что определенность цели не имеет значения для самого господства. То есть, абсолютное господство подчиняет себе окружающие предметы не столько для того, чтобы достигнуть конкретной цели, сколько для того, чтобы установить и подтвердить свою власть над средствами достижения этой цели. Конкретная цель - только повод для того, чтобы подтвердить, укрепить и расширить господство над средствами этого господства. Конкретная цель, таким образом, сама является только средством на службе абсолютного господства.

Мы видим, что основное отношение абсолютного господства ко всем остальным объектам универсума будет отношением тотальной утилизации. Непосредственная цель абсолютного господства - превращение всего универсума в средство собственной власти, в орудие абсолютного господства. Конкретная, практическая цель этой утилизации не имеет особенного значения. С точки зрения самого господства целью является сама эта утилизация.9

1.12 Единство атрибутов и абсолютная свобода ----

Итак, по отношению ко всей совокупности сущего метаигра выступает как тотальная утилизация этого сущего. Это никак не противоречит тому, что было сказано о других атрибутах метаигры. Напротив, теперь появилась возможность связать эти атрибуты в одно расширенное определение философии.

Проще всего согласовать абсолютное господство с тотальным экспериментом. Абсолютное господство есть средство и орудие такого эксперимента. Верно и обратное - господство, которое желает остаться абсолютным, должно вести себя как тотальный эксперимент. Только в ситуации постоянной смены целей и приоритетов, когда цели превращаются в средство, а средства в цели, когда нет ничего абсолютного и устойчивого, а все - лишь игрушка в руках господства, оно застраховано от того, что мало-помалу контроль над ним возьмут какие-то конечные цели и силы. Факт этого внутреннего родства отражает принцип максимального действия. Этот принцип задает сразу и тотальный эксперимент, и стратегию абсолютного господства. Эта последняя ведь и должна содержать те два момента, которые подчеркивает принцип максимального действия. Во-первых, максимальное воздействие на реальность, превращение в средство максимального числа ее элементов, что и есть сущность абсолютного господства. Во-вторых - сохранение контроля за этим процессом, обеспечение господства и над будущими отрезками времени.

Как согласуется абсолютное господство с абсолютной свободой, понятно из предыдущего раздела. Универсум есть единое целое. Ни одна из его частей не может отделиться от остальных, какие-то отношения все равно остаются. Каждая часть универсума необходимо состоит с остальными и в отношениях господства, и в отношениях рабства. Единственная возможность сократить отношения рабства - это увеличение доли господства. Либеральная, пацифистская свобода, которая не только сдерживает агрессию, но и сама воздерживается от нее, - гораздо более сложная цель. Поддерживать такую свободу трудно, поскольку она сама отказывается от средств, от сил, необходимых для этого. Она отказывается от господства над этими силами. Когда мы вводили определение абсолютной свободы, мы подразумевали только свободу субъекта философии. Абсолютное господство и есть механизм, который позволяет поддержать и укрепить такую свободу.

Тем не менее, отнюдь не очевидно, что абсолютная свобода философа означает рабство и тиранию для всех остальных. Абсолютное господство стремится к максимуму господства. А средством для этого могут быть только подвластные ему объекты. Это значит, что обращение абсолютного господства с подвластными ему объектами будет соответствовать принципам экономической максимизации. Именно в это превратится на данном уровне принцип максимального действия. То есть, господству не выгодно не только разрушать, но даже существенно переделывать эти объекты. Оно будет стремиться использовать их именно в том качестве, к которому они более всего пригодны. Оно будет максимально принимать во внимание внутренние качества и потенции этих объектов, их природную предрасположенность. Мы видим, что такое господство будет обеспечивать максимальную свободу этих объектов при их встраивании в целое. Поскольку же в своем природном состоянии эти объекты и так принадлежали целому, и уже состояли в отношениях господства и рабства, причем насильственно, независимо от внутренней предрасположенности, абсолютное господство будет не порабощением этих объектов, а напротив, их максимальным освобождением. Абсолютное господство философа заменяет принудительное, жестокое, насильственное и противоестественное рабство этих объектов на мягкое, соответствующее их природе и внутренним потенциям. По-видимому, в условиях реального мира, с его жестокими законами, это единственный способ максимизировать свободу.

Философ, таким образом, это не насильник, и не тиран, а естественное дополнение мира индивидов, которые жаждут самореализации, но сами не способны обеспечить ее условия. Ведь люди в большинстве своем жаждут задействовать все свои ресурсы и потенции, то есть быть использованными, притом максимально, тотально, во всю меру принадлежащих им способностей. Философ и представляет собой необходимое завершение иерархии этих страждущих существ, он придает смысл и направление их муравьиной деятельности. С точки зрения социума - он эксперт в области самореализации, он ищет, создает и освящает пути самореализации других индивидов, протаптывает новые тропинки к их самоосуществлению и не дает зарасти старым. Термин "утилизация" должен пониматься именно таким образом. То, что является тотальной утилизацией с точки зрения метаигры, с точки зрения обычного индивида будет выглядеть как тотальная самореализация индивидов подвластного социума.10 "И если целью обычного индивида является наиболее полная самореализация, целью философа естественно становится тотальная утилизация этих жаждущих самореализации индивидов."

1.13 Развернутое определение ----

Учитывая сказанное, мы можем предложить новое, развернутое определение философии. Философия есть абсолютная метаигра, сущность которой составляет проведение тотального эксперимента над совокупностью всего сущего, средством к чему служит тотальная утилизация всего сущего, а формальной целью - установление и поддержание абсолютного господства на процессами этой утилизации.

Читатель может возразить в этом месте: "О каком определении философии может идти речь, если в начальных параграфах этого раздела вы сами же, с пеной у рта, доказывали, что определение философии дать невозможно? Ведь философия, в самый момент появления такого определения, выходит за пределы, им очерченные." Ответ на это будет следующим. Наша цель и состояла в том, чтобы дать предельное определение философии. То есть определение, которое при любом расширении его границ остается тождественным самому себе. Все ресурсы превзойти это определение уже содержатся в нем самом и учтены им в полной мере. Все пути тотализации замкнуты на него же. Понятно, что такое определение может носить исключительно формальный характер.

1.14 Практические возможности ----

Может сложиться впечатление, что столь величественное и претенциозное определение философии должно иметь только символическое значение. Ведь до сих пор то влияние, которое философия иногда оказывала на окружающий мир, было косвенным и трижды опосредованным. Если и встречались философы-правители, или философы-революционеры в науке, то сочетание этих двух ипостасей имело по преимуществу случайный характер. С именем "философ" всегда ассоциировалась скромная и тихая деятельность, разворачивающаяся вокруг комментирования древних, пыльных книг, которые кроме него никто больше и не берет в руки. Столь агрессивный проект не подходит философии еще и потому, что сегодня отнюдь не лучшие для нее времена. Величие и авторитет философии отошли в прошлое, и последние сто пятьдесят лет она с трудом, еле-еле, выдерживает нападки со стороны наук и околонаучной идеологии.

Наше мнение по данному вопросу радикально отличается от этих пессимистических взглядов. Именно сегодня начинают наступать времена, когда информация, мысль получает возможность воздействовать на реальность в чистом виде.11 Для этого есть целый ряд условий. Материальный порог, который необходимо преодолеть для этого, чрезвычайно снизился. Нормы, ценности, идеи находятся сегодня не в статичном, а во взвешенном, неустойчивом состоянии. Средства массовой информации и идеологической обработки мозгов в значительной мере выходят из-под прямого контроля правящих групп и начинают подчиняться собственной логике. Сами же они остались достаточно уязвимы для информационной агрессии со стороны, тем более, если она облекается в непривычные, скрытые формы. Кроме того, совершенствование и распространение новейших средств коммуникации превращает человечество в "глобальную деревню" (Маклюэн), снова возвращает его в атмосферу афинской агоры. К тем временам и тем условиям, когда философы и демагоги могли влиять на события и направление мозгов непосредственным образом.

Как уже говорилось, столкновение идеологических потоков выходит из-под непосредственного контроля власти и само начинает определять логику этой власти. Власть уже не властна над своей идеологией. Она начинает пользоваться ею как чем-то независимым от нее, существующим как объективная данность. В этих условиях идеологические доктрины, в разных своих обликах и ипостасях, начинают играть самостоятельную роль. Становятся решающими такие факторы этих доктрин, как слаженность и степень поражающего воздействия. Напомним, что пятьсот лет назад эти факторы отходили на третий-четвертый план по сравнению с материальной (военной) поддержкой. Есть серьезные основания утверждать, что свободные, независимые философы могут обеспечить эти характеристики лучше, чем зависимые идеологи правящих групп. Но и в ином случае, последним нужно определенное время, чтобы залатать бреши в обороне. Здесь существует такая же ситуация, как между вирусами и антивирусными программами. Даже при большем искусстве создателей антивирусная программа всегда запаздывает. Идеологический вирус, в отличие от компьютерного, полностью "стереть" невозможно, какой-то след останется и будет созревать подспудно. Здесь уместна параллель с тяжелым венерическим заболеванием, вроде СПИДа или сифилиса. К тому же, в отличие от компьютерного вируса, он может поражать не только программы, но и авторов этих программ. Изменять, "перекодировать" их сознание, подтачивать уверенность, выводить из равновесия. Это тем более вероятно, что они, по роду занятий, будут контактировать с ним больше и глубже, чем остальные члены социума. По-видимому, они и должны быть главным объектом агрессии.

Словом, новейшие информационные технологии и ситуация, которая сложилась в социуме, дают философии такой материальный базис, которого раньше она никогда не имела. И значит, с философией все обстоит не так, как об этом обычно думают. Все, что называлось философией в прошлом, - это скорее тень, отблеск, невнятное прозрение того, чем может быть философия на самом деле. Была идея, но не было средств для ее воплощения. И эти средства начинают появляться. То, что до сих пор называли философией - это только сон о философии. Настоящая история философии еще впереди. Все еще только начинается.

1.15 Субъект философии ----

Пришло время напомнить, что метаигра, так же как и остальные атрибуты философии, о которых шла речь, не просто описывает ее как деятельность, но характеризует способ вовлеченности субъекта. По ходу изложения мы не делали на этом акцент, но эта "субъектность", точнее "субъект-объектность" найденных атрибутов, имеет кардинальное значение.

Эта особенность абсолютной метаигры приводит к тому, что в своем осуществлении она снимает некоторые устоявшиеся границы. Так, обычно познание противопоставляется действию. Метаигра не знает такого различия, познание и действие в ней неразрывно связаны друг с другом. Невозможно сказать, что является главным результатом того или иного хода метаигры: увеличение знания (т.е. изменение субъекта) или же изменение реальности (т.е. изменение объекта). Любое действие метаигры это одновременно: эксперимент, связанный с получением новой информации о реальности, и действие, приуготовляющее поле для нового эксперимента. Последний аспект, в свою очередь, содержит еще одну пару: действие, обеспечивающее материальную возможность следующего действия, и действие, умножающее количество субъектов метаигры.

Философствующий субъект приобретает тем большее значение, что описание найденных атрибутов, так же как принципы и рекомендации, которые получены из них, имеет абстрактный, формальный характер. Не существует общей программы философской деятельности, которую можно было бы, посредством простых механических процедур, привязать к конкретной ситуации. Такая программа противоречит самой сущности философии как абсолютной метаигры и тотального эксперимента.

Возьмем, например, принцип максимального действия. Это чисто формальный принцип. Он не может служить непосредственным руководством к действию, скорее он указывает на некоторые его необходимые формальные черты. Конкретное содержание философского действия может вытекать только из конкретной ситуации и свойств философствующего субъекта. Этот принцип, собственно, всего лишь определяет общую жизненную стратегию философа, то есть набрасывает контуры самого философствующего индивида, но не предлагает никаких конкретных рецептов. Только субъект и его свойства являются подлинной опорой философии, только через них происходит связывание ее общих принципов с некоторой конкретной ситуацией.

Это приводит к еще одному очень важному аспекту метаигры. Обычно проводится различение между действием, направленным на внешний мир, приводящим к какому-то внешнему объективному результату, пусть даже это новое знание, и действием, которое направлено на самого субъекта действия, которое развлекает, наслаждает и притягивает его. Метаигра не знает такого различения. В противном случае она не была бы возможна. Экспериментальный характер метаигры не оставляет вокруг субъекта ничего устойчивого. Тождественным себе остается только он сам. Точнее - формальные свойства, которыми он должен обладать для участия в ней. Единственная опора метаигры может состоять только в том, что мера ее объективной интенсивности должна быть прямо пропорциональна субъективному наслаждению (развлечению, притяжению) ее субъекта. Это материальная база метаигры, то что заставляет субъекта в ней участвовать, то что выталкивает его в пространство метаигры, то что дает ему критерий выбора.12

Мы видим, что философия отличается от многих видов деятельности, в частности от науки, еще и способом конкретизации. Если в науке или ремесле мостик от общих положений к частным результатам дает рецепт, то в философии - свойства индивида, потребного для нее. Точнее, некое подобие рецепта можно получить и в этом случае, но это будет "рецепт приготовления" самого философа. А дальше этот философ уже сам решает, что ему делать. Именно поэтому в центр внимания и поставлен способ вовлеченности субъекта. Эмпирические свойства философа должны быть такими, чтобы они позволили ему удовлетворить характеристикам этого способа вовлеченности. Чтобы установить эти нужные свойства, нужно воспользоваться найденными формальными характеристиками и найти их проекцию на карте человеческого материала данной эпохи. Так мы получим эмпирический облик философа, или индивида, пригодного для философии, как он существует в данную эпоху. Определятся и нужные психологические задатки, а также этапы развития, которые должен проделать индивид, чтобы превратиться в философа. Именно этим анализом эмпирического облика философа мы и займемся в следующей части данного трактата.

Заметим, то, что мы можем установить типичный облик индивида, максимально пригодного для философии, никак не сковывает метаигру, не лишает ее абсолютности, а эксперимент - тотальности. Нужные свойства имеют отрицательное, а не позитивное значение. Они не предопределяют способ метаигры, а только позволяют в нее включиться. Их отсутствие резко уменьшает возможность включения в абсолютную метаигру. А их наличие ничего не дает индивиду, кроме такой возможности. Вся ответственность лежит на самом индивиде. "Приуготовляя" и формируя его, мы только выпускаем его на старт, но не даем никаких конкретных указаний. Указания должны прийти к нему изнутри, уже в процессе метаигры.

2. Содержательный анализ ---

2.1 Структура желаний и ресублимация ----

Мы установили, сколь важны для философии конкретные эмпирические свойства философского субъекта. В данном разделе мы и переходим к анализу этих свойств.

Главным таким свойством является структура желаний философского индивида.13 Его желания должны не препятствовать метаигре, а напротив, выталкивать в нее. Субъект философии был определен нами как абсолютный господин. Понятно, в данном контексте, что он должен быть абсолютным господином так же и над своими желаниями. Иначе он не сможет осуществлять абсолютное господство и над другими объектами универсума. Его желания не должны быть навязаны со стороны, социумом в лице его институтов и социальных групп, в противном случае он превратится в марионетку этих сил. Можно возразить, что кроме желаний, навязанных социумом, есть еще и природные, чисто биологические желания. Но в рамках социума последние уже обработаны, деформированы им. Их природный компонент неразрывно слит с социальным. Поэтому мы и утверждаем, что абсолютная свобода философа есть прежде всего свобода его системы желаний от социального детерминизма.

Структура желаний обычного индивида, живущего в социуме, устроена совсем не так. Она приковывает индивида к социуму, втягивает в него, заставляет его отказываться от одних желаний и следовать другим, более приемлемым для социума. То есть, такой индивид управляем изнутри, он детерминирован социумом. Социум деформирует его систему желаний. Она принимает такую форму, которая лишает индивида самостоятельности и делает его придатком тех или иных социальных институтов. Социум снабжает индивида "кнопками", которыми могут воспользоваться эти институты. Понятно, что первым шагом в философском развитии индивида должно являться избавление от такой деформированности.

Было бы наивным предполагать, что "деформации", о которых идет речь, накладываются на некое первоначальное недеформированное, асоциальное состояние. Вся структура желаний есть сплошная деформация. Если под естественным состоянием человека понимать состояние, когда социум еще не наложил на него отпечатков, то такого состояния не существует даже для младенца. Антропогенез долгое время разворачивался как процесс параллельной, социобиологической эволюции. В ходе этого процесса социальное наложило свой отпечаток на биологию человека. Это значит, что человек уже заранее, до рождения деформирован социумом. Он несет его в своей биологии. Процесс воспитания продолжает и расширяет эту первичную деформацию, но сам возможен только потому, что опирается на нее.

Сказанное можно пояснить в категориях первой и второй сигнальной систем, разработанных школой Павлова. Поведение животного детерминируется первой сигнальной системой, инстинктами и рефлексами, непосредственно реагирующими на внешние стимулы. У человека между стимулом и реакцией вклинивается слово, речь, мышление, - вторая сигнальная система. Она тормозит непосредственную реакцию на стимул и обеспечивает возможность сознательного поступка. Она не является просто безобидной надстройкой над механизмами первой, а целиком преобразует ее сверху донизу, вставляет свои рычаги контроля во все ее управляющие узлы. Именно поэтому, например, словесная команда гипнотизера может управлять ритмом сердца. Слово способно преобразоваться в чисто материальный нервный импульс, который управляет казалось бы чисто природным, инстинктивным процессом.

Вторая сигнальная система - результат социального развития. Сознание, мышление есть интериоризированная речь.14 А речь, язык - это чисто социальные феномены, идея индивидуального языка абсурдна,15 тем более абсурдна идея индивидуального развития языка. Значит сознание, разумность, мышление, и даже способность к ним - все это отпечаток социума на животной природе человека. Это тоже социальная деформация его системы желаний.

Но если так, значит попытка "вычистить" из сознания результаты социобиогенеза не приведет к освобождению индивида, а только вернет его в животное состояние. Социальная детерминация при этом заменится на биологическую, еще более жесткую и строгую. Высвобождение индивида из-под власти детерминизма желаний скорее может быть достигнуто, если тенденцию социальной эволюции усилить и довести до предела, до логического завершения. Ведь нас интересует не столько потеря управляемости желаний, т.е. разумности, сколько передача этого управления в руки самого индивида. То есть, интериоризация и "приватизация" той практики сублимации, которую практикует социум. Здесь должно произойти примерно такое же движение, как и при развитии языка и мышления. Язык превратился в мышление, когда проник внутрь индивида, сделался речью, обращенной к самому себе.

Социум ограничивает животные силы путем их сублимации.16 Он подменяет животный объект желаний на тот, который устраивает его самого. Он подменяет прямолинейные животные механизмы удовлетворения желаний на более косвенные, опосредованные и постепенные, которые можно регулировать и в которые можно вмешиваться. Результат этой первичной сублимации почти не регулируется самим индивидом. Новая система желаний почти так же не зависит от него, как и прежняя.17 Переход на новый уровень состоял бы в том, что индивид превращает процесс сублимации в сознательный и регулируемый только им. То есть, он производит изъятие энергии желаний из старых объектов сублимации и вкладывает ее в новые. Это можно назвать процессом ресублимации.

Итак, освобождение индивида из-под власти социума - это не десублимация, а ресублимация. Десублимация - только один из этапов этого процесса. Разрушение старых объектов желания происходит только для того, чтобы их энергия могла использоваться в другом направлении. Она не может остаться просто подвешенной в воздухе, она должна или снова упасть вниз, вылиться в чисто животные формы, или получить себе новый объект, сознательно предложенный самим индивидом.

Заметим, что нас интересует не однократный акт ресублимации, который меняет одни центры детерминации на другие, а ресублимация как состояние, как перманентно протекающий процесс. Здесь нужно вспомнить то, что говорилось выше об абсолютном господстве, о том, что оно означает.18 Нас интересует абсолютное господство индивида над собственной системой желаний. Абсолютное господство над ними может иметь только такую же форму, как и над объектами внешнего мира. Логика остается той же. Сущность такого господства не в том, что мы отказывается от желаний и достигаем нирваны, а в том, что желания мы превращаем в средство этого господства, в средство метаигры. Целью ресублимации, поэтому, может являться только сама же ресублимация как бесконечный процесс. Процесс постоянного сознательного изъятия энергии желаний из одних объектов и вкладывание их в другие. Формально энергия желаний всегда привязана к конкретным объектам. Реально - она свободна, так как произвольно меняет свою конфигурацию.

Значит, когда мы говорим о ресублимации, мы подразумеваем состояние ресублимации, мы подразумеваем перманентный процесс ресублимации. Это и есть идеальное состояние для метаигры. При этом, несмотря на то что формально желание каждый раз получает свой конкретный объект, истинным его объектом является сама метаигра в своем бесконечном развертывании. Связанность энергии желаний новым объектом минимальна, поскольку желание калейдоскопически меняет эти объекты. Практически энергия желаний такого индивида свободна и несвязана. Она имеет возможность целиком подчиниться логике метаигры. Точнее, она должна совпасть с ней и перестать отличаться от нее.

Цель приблизительно ясна. Осталось только понять, как добиться такой цели, как привести индивида к ресублимации, как затем вывести его освобожденную энергию на орбиты метаигры.

2.2 Де Сад и его программа ресублимации ----

В истории философии существует только один персонаж, который всерьез исследовал эту проблему. Который перевел в центр внимания философии проблему экзистенциальной подготовки индивида, пригодного для философии. Этот философ - маркиз де Сад.

Все остальные европейские философы затрагивали эту проблему только отчасти, ограничиваясь отдельными догадками и прозрениями.19 Поэтому творчество де Сада имеет фундаментальное значение для прикладной метафилософии. Разумно предположить, что значение философа определяется тем, насколько глубоко он проник в тайны человеческого существования. Касается ли его критика только мышления и его абстрактных конструкций, или проникает глубже, открывает исторические, моральные и физиологические основания этих конструкций, и не только открывает, но и взламывает их. В этом смысле Ницше более фундаментален, чем Кант, де Сад - более, чем Ницше. С этой точки зрения, Ницше - только посредник на пути к де Саду. Де Сад нашей неподготовленной эпохой может и должен восприниматься именно через Ницше, как если бы оба корпуса трудов написал один и тот же человек. К сожалению, Ницше не знал и никогда не читал де Сада. Есть подозрение, что этот печальный факт примерно лет на сто затормозил развитие европейской философии. Только во второй половине XX века работы Бланшо и Батая отчасти перекинули мост между Ницше и де Садом.

Теория ресублимации, излагаемая ниже, целиком опирается на прозрения и мыслительные эксперименты маркиза де Сада. Основное значение здесь играет де Садовская "Жульетта", особенно ее последние редакции. Философскую значимость этого произведения впервые открыли Клоссовский, Бланшо и Батай.20 Они, тем не менее, недооценили его фундаментальность, его метафилософский характер. Они не смогли понять, что философ де Сада - это не частная курьезная разновидность свободного ума, а родовой портрет, архетип любого философствующего индивида.

Вкратце, интересующие нас идеи де Сада можно изложить следующим образом.21

Состояние системы желаний у обычного человека - результат неправильной сублимации. Исходные природные желания не удовлетворены, подавлены страхом и преобразованы в удобную для социума форму. Они перелиты в форму ложных желаний. Структура желаний, а значит и сознание обычного человека, искажены. Неудовлетворенные желания есть звенья цепи, которая привязывает нас к социуму и его нормам. Это - стыковочные элементы, которыми пользуется социум для того, чтобы выстроить удобную ему форму человека. Цель социума - заставить человека бояться именно того, чего ему больше всего не хватает. Страхи, слабости, неуверенность - все это оборотная сторона неудовлетворенных желаний, связанных социумом и вытесненных в глубины сознания. Вместо того, чтобы удовлетворить эти желания, и тем самым раз и навсегда избавиться от неудовлетворенности, страхов и комплексов, человек страшится их и направляет их энергию на цели, подсказанные социумом. Социум пользуется неудовлетворенной энергией этих застывших желаний, использует ее по своему усмотрению и еще больше связывает и подчиняет индивида.

Путь к освобождению, который предлагает де Сад, прост и логичен. Он имеет два аспекта, тесно переплетающихся между собой. Первый аспект - тотальное пресыщение, полное освобождение от всех желаний путем их максимального удовлетворения. Это касается не всех желаний, а только тех, которые с большей вероятностью не являются ложными. То есть, тотальное пресыщение распространяется прежде всего на асоциальные желания. Желания, которые не одобряются социумом, а еще лучше - запрещаются и преследуются им. Энергия желаний при этом изымается из ложных желаний и снова переливается в ту форму, которая является для них естественной и исходной.

Второй аспект освобождения - садомазохистский экспириенс. Маргинальные желания, преследуемые социумом, в силу этого превращаются в пугало, обрастают всякого рода отрицательными стимулами: страхами, угрызениями совести и т.д.. Для того, чтобы преодолеть их, индивид должен раскачать в себе садомазохистские наклонности. Он должен научиться получать удовольствие от преодоления страхов, комплексов, стыда и даже физической боли. Его должны возбуждать и притягивать именно те вещи, которых он, как типичный член социума, больше всего боится и стыдится.

Таким образом уничтожаются оба аспекта ложной сублимации: неудовлетворенность желаний и комплексы с этим связанные. Здесь, однако, может возникнуть впечатление, что де Сад предлагает не ресублимацию, которая нам нужна, а всего лишь десублимацию, или, попросту, оскотинивание. "Путь освобождения", как кажется, ведет лишь к разнузданным сексуальным оргиям криминального характера, и ими же заканчивается. Это мы и видим в большинстве его произведений. Следующий этап освобождения и его настоящие результаты обозначены только в "Жульетте".

Дело в том, что процесс тотального пресыщения имеет предельный характер.22 Он сопровождается эскалацией желания. Во-первых, потому что растет энергия желаний, по мере высвобождения ранее связанных ее элементов. Во-вторых, потому что, с точки зрения психологии, каждый новый объект должен превосходить предыдущий, иметь что-то новое по сравнению с ним, притом этот градиент новизны с каждым новым объектом должен возрастать, иначе чувство удовлетворенности убывает. Что, собственно, и есть основной симптом пресыщения. Это приводит к тому, что путь по направлению градиента желаний заканчивается катастрофой объекта желания. Исходный запас объектов быстро исчерпывается, и энергия желания отрывается от самих желаний. Она уже не находит в мире обыденных вещей достойного ее поля применения. Ни один из объектов желания не может привлечь ее всерьез, не может вовлечь ее полностью. С точки зрения внешнего наблюдателя такой индивид занят калейдоскопическим перебором объектов желания. Он беспрестанно измышляет самые чудовищные авантюры, самые изощренные предприятия, но не может удовлетвориться ими. Объект желания из цели, из центра притяжения превратился в средство, в случайное временное пристанище энергии желаний. Форма желания исчезает, остается лишь материя, чистая свободная энергия, которую индивид может направить по своему усмотрению на какие угодно цели. Причем нетрудно догадаться, что выбор такой цели будет производиться по критериям, очень и очень напоминающим принцип максимального действия. По крайней мере в его субъективном, психологическом исполнении.

Мы видим, что путь пресыщения освобождает индивида от власти желаний. Объект желания уже не имеет былой притягательности. Он превратился лишь в средство, во временное пристанище, в резервуар, куда должен изливаться колоссальный запас его свободной энергии желаний. Индивид становится господином над своими желаниями. Он сам теперь выбирает их, руководствуясь при этом чисто формальным принципом максимальности, максимальной емкости, с точки зрения поглощаемой им (этим желанием) энергии желаний.

Либертен де Сада, в его законченной, завершенной форме, давно утратил вкус к чувственным наслаждениям. Последние привлекали его лишь в начале карьеры. Неумолимое разрастание требуемого объекта желания вывело его за пределы чувственной сферы. С точки зрения чувственности, такой индивид превратился в бесстрастного стоика. (Для того чтобы описать это состояние, де Сад разработал собственное понятие апатии, очень близкое к стоическому.) Желания такого индивида давно потеряли конкретный облик. Ими руководит не чувственное влечение, а чисто формальный, абстрактный принцип.23 У де Сада это принцип максимального преступления, или максимального разрушения. О разрушении речь тут идет потому, что этот принцип - наследник садомазохистских тенденций раннего этапа развития такого индивида, когда целью было преодоление всякого рода табу и запретов, как внешних, так и внутренних. Но нетрудно понять, что на стадии максимальной тотализации принцип максимального разрушения становится неотличим от принципа максимального действия. И тут и там речь идет о максимуме возмущения, вносимого в универсум. Разрушение, созидание - это аспекты одного и того же события, одно и то же изменение есть как разрушение старого положения дел, так и созидание нового.

Мы видим, что путь освобождения, который предлагает де Сад, удовлетворяет сразу двум требуемым условиям. Во-первых, господство над желаниями, ресублимация. Во-вторых - втягивание этой освободившейся энергии желаний в процесс, формально весьма похожий на метаигру. Это дает бесценный ориентир для нашей программы конструирования философского субъекта. Нам осталось лишь немного откорректировать де Садовский проект, чтобы получить в результате полное соответствие с тем, что было изложено в предыдущем разделе.

2.3 Этапы ресублимации ----

Итак, чтобы превратить систему желаний обычного индивида в систему желаний субъекта философии, следует провести процедуру ресублимации. Отталкиваясь от идей де Сада, эту процедуру можно обрисовать следующим образом.

Логически ресублимация состоит из двух этапов. Первый этап - десублимация. То есть изымание энергии желаний из объектов ложной, первичной сублимации. При этом в начальной точке желания индивида переводятся в наиболее упрощенную, концентрированную и примитивную форму. Один из аспектов этого процесса - тотальное пресыщение, в ходе которого энергия позитивных желаний высвобождается из оболочки конкретных, брутальных желаний и переходит в чистую, несвязанную форму. Другой аспект - садомазохистский экспириенс, который разрушает отрицательные стимулы и освобождает связанную ими энергию.

Второй этап - собственно ресублимация, когда эта освобожденная энергия желаний направляется в пространство метаигры.

Легко понять, что на практике эти два этапа не выстроены в линейную последовательность, а протекают параллельно и взаимосвязано. Практическую методику ресублимации как интегрального целого мы изложим потом. Сначала нам следует рассмотреть ее аспекты по отдельности и выявить отдельные способности и задатки, необходимые для того, чтобы эта процедура прошла успешно.

2.4 Тотальное пресыщение и его смысл ----

Когда мы заводим речь о тотальном пресыщении, может возникнуть неверное понимание того, что именно здесь подлежит пресыщению. Воображению сразу же представляются немыслимые оргии, бесчисленную вереницу которых индивид должен пройти вплоть до наступления полной импотенции. На самом же деле, главным объектом разрушения в процессе пресыщения являются совсем иные желания. Индивид здесь должен избавиться от ложных, искусственных желаний. Простые психофизиологические потребности (пища, сон, секс и т.д.) - только средство для этого. Они, посредством раскрепощения или искусственной эскалации, должны оттянуть на себя энергию, вовлеченную в ложные желания. В частности, энергию тех ложных желаний, которые непосредственно продолжают эти естественные потребности, придают им такую форму, которая заставляет индивида тратить на их удовлетворение непомерно большие усилия, но так и не избавиться от ощущения перманентного голода.24

Суть тотального пресыщения в том, чтобы удовлетворить как можно больше желаний, затрачивая на это как можно меньше сил. Это достигается за счет спрямления траектории. Социум использует индивида как воду на гидроэлектростанции. Вода желает пройти через плотину, в отсутствие турбины она просто упала бы сверху вниз по оптимальной траектории. Инженер заставляет ее на этом пути крутить турбину, так, чтобы за право пройти вытащить из этой несчастной воды всю энергию, какая у нее только есть. Так же поступает и социум с индивидом, который хочет удовлетворить свои желания. Он изматывает его до последней степени, так что даже получив желаемое, у того уже не хватает сил, чтобы насладиться по полной программе. Нетрудно понять, что, если бы такие силы у него остались, насладившись желаемым до предела, он мог бы и пресытиться им. Социум, таким образом, искусственно удерживает своих членов от возможности пресыщения, дозируя наслаждение и растягивая его во времени.25

Индивид, соответственно, должен изменить эту ситуацию. Он должен обойти плотину, просочиться в щели, то есть отказаться от привычных способов удовлетворения желаний, используя возможности, не предусмотренные социумом. При этом совсем не обязательно, чтобы эти спрямляющие пути имели криминальный или безнравственный характер. В современном, либеральном обществе для этого достаточно просто отказаться от канонов и стереотипов, составляющих привычный для большинства образ жизни. Нужно отказаться от следования моде, от попытки вписать свою жизнь в рамки стандартов, принятых одной из социальных групп. Нужно перестать ориентироваться на какой-либо из многочисленных идеалов "благополучно прожитой жизни". Нужно сократить до минимума сумму обрядов и церемоний, которые отделяют индивида от точки удовлетворения желания. На практике такая деятельность неразрывно связана с собственным нормотворчеством: отвергая одни ритуалы, индивид вынужден создавать свои собственные, более простые и естественные. Без этого не обойтись, ведь очень часто удовлетворение желаний зависит от других людей, которых приходится втягивать в сферу своей активности.

Нужно добавить, что сказанное совсем не означает опрощения или аскетизма. Утоляемые желания могут иметь весьма изощренную форму. Это зависит от воспитания и от фантазии конкретного индивида. Главное, чтобы индивид научился отделять в своем желании тот ключевой момент, который его влечет больше всего, от моментов второстепенных, которые соединились с ним только в силу стереотипов и условностей, принятых в данном обществе. А вычленив этот момент, он должен устремиться к нему по кратчайшей траектории. Как правило, большая часть усилий по обретению желаемого связана именно с второстепенной мишурой, а не с тем, что в этом желании является главным.26

2.5 Способность к пресыщению ----

Кажется, в наших (а также де Садовских) рассуждениях о пресыщении есть какое-то явное противоречие. Обычно пресыщение заканчивается не повышением, а напротив, понижением жизненной энергии. Тотальное пресыщение, таким образом, должно приводить к абсолютной импотенции, а не к освобождению энергии. Эта истина, однако, справедлива лишь для обычных индивидов. Здесь и проходит водораздел ааааа аааааааааааа аааааааааа ааааааа а ааааааа ааааа.27 Существо этого различия мы и обозначим как способность к пресыщению. Это есть способность пресыщаться каким-либо объектом желания при минимальной затрате энергии. Пресыщение у таких индивидов связано не с истощением энергии, вовлеченной в объект желания, а с тем, что она перенаправляется на другой объект, максимально отличный от первого. Энергия желаний такого индивида руководствуется в своем движении принципом максимальной новизны. Это движение очень быстро исчерпывает все обыденные объекты желания и вплотную подводит энергию индивида к философской метаигре. Принцип новизны, в самых разных его аспектах - и как принцип максимальной новизны ощущений, и как принцип максимальной новизны информации - есть одна из низших инкарнаций философского принципа максимального действия, а также приуготовительная ступень к нему.

Заметим, что когда мы ведем речь о способности к пресыщению, мы подразумеваем здесь не только пассивный, но и активный аспект. Способность к пресыщению естественно включает в себя и тягу к нему. Когда субъект не просто пресыщается, но и желает этого пресыщения. Когда он ищет объекты желаний не столько для того, чтобы получить удовлетворение, сколько для того, чтобы пресытиться ими до отвращения. Внешним проявлением этого является стремление к радикализму во всех аспектах жизни, а попросту - общая страсть к извращениям. Лозунг такого индивида "Все хорошо, что чрезмерно", наглядные примеры можно найти в произведениях де Сада.

То, что этот лозунг, кажется, уже вошел в обыденную жизнь нашей цивилизации, еще не означает распространенность и обыденность способности к пресыщению. Огромное большинство людей на самом деле внутренне не приспособлено к дороге пресыщения, и этот путь для них заканчивается весьма печально. Типичный результат - внутреннее опустошение, фрустрация, а часто - моральное и физиологическое разложение. (... Д.С.П. - 511 знаков ...)

Для всех остальных индивидов, для тех, кто не способен к пресыщению, существует другой путь освобождения - через аскезу, самоограничение, смирение. Возникает вопрос, а почему бы и философу не воспользоваться этой дорогой? Ведь кажется, на ней его подстерегает гораздо меньше трудностей и опасностей, чем на пути пресыщения. - Дело в том, что путь отречения приводит к подавлению не только желаний, но и энергии желаний. Это нам хорошо демонстрирует восточная, особенно индийская философия, с ее практиками обретения свободы. При отречении и аскезе желание устраняется вместе с тем квантом энергии, который привязан к нему. Конечный итог этого пути - абсолютная импотенция. Состояние прострации. Нирвана. Этим способом мы не получим философа действия, субъекта метаигры. Мы получим святого, аскета, йога. Однако же, цель освобождения достигается и на этом пути. Но это освобождение не только от социума, но и от жизни.

2.6 Интеллектуальный садомазохизм ----

Пресыщение разрушает в основном положительные ложные стимулы. Для того, чтобы разрушить отрицательные стимулы, всякого рода страхи и внутренние преграды, требуется иное свойство. Конечно, очень многие страхи являются просто оборотной стороной наших желаний. Пресыщение каким-либо благом естественно притупляет страх лишиться его. Общее пресыщение жизнью способно совершенно избавить человека от страха смерти, или даже сделать ее желаемой.

Для того, чтобы человек сам запустил процесс разрушения своих страхов, комплексов и внутренних преград, мало простого желания сделать это. Нужно, чтобы эта деятельность доставляла ему удовольствие. Только тогда можно быть уверенным в результате. Это значит, что необходимым качеством философа должен быть ярко выраженный садомазохизм. Этот садомазохизм должен распространяться и в моральную, и в интеллектуальную плоскость. Именно последнее измерение имеет наибольшее значение для философа. Образцом здесь является Фридрих Ницше. Для того, чтобы достигнуть полной нравственной и интеллектуальной свободы, человек должен получать извращенное удовольствие от мыслей и идей, которые противоречат его убеждениям, предрассудкам, или вообще отрицают какие-то основы его собственной личности.

Когда линия рассуждений вдруг подводит обычного человека к выводам, которые ему неприятны, вызывают отвращение или негодование, противоречат глубинным основам его собственной личности, он старается избежать и затушевать их, подобрать к ним какое-то противоядие. Когда же к таким выводам приходит интеллектуальный садомазохист, он, напротив, доводит эти неприятные мысли до логического завершения, всячески смакует и пережевывает их. Именно от того, что они противоречат его убеждениям, предрассудкам, его собственной личности, он и получает свое извращенное удовольствие. Именно поэтому он видит дальше и глубже обычного человека. Обычный человек скован своими предрассудками, которые или вытекают из частных особенностей его психологии, или даны обществом, в котором он живет. Они для него как незаживающие раны на теле, к которым он боится даже прикасаться. Интеллектуальный садомазохист, наоборот, с удовольствием посыпает их солью, перцем и ковыряет ножом. Именно поэтому он гораздо более свободен по отношению к ним, а значит, его мышление в меньшей степени зависит и от общества, в котором он живет, и от особенностей его собственной личности. Это и объясняет большую свободу мышления философа по сравнению с остальными людьми. Источник этой свободы, таким образом, не "просветление", не героизм или альтруизм, которыми он для этого якобы должен обладать, а вполне материальный, физиологический фактор.

2.7 Инстинкт реальности ----

Способность к пресыщению и тяга к нему, даже дополненные интеллектуальным и моральным садомазохизмом, сами по себе еще не способны вывести индивида за пределы его внутреннего мира. Они лишь убирают внутренние барьеры, приуготовляют необходимые условия для философской деятельности, но сами не могут вытолкнуть освобожденную ими энергию индивида в пространство метаигры. Для этого необходимо еще одно, и самое важное условие. Мы назовем это недостающее качество инстинктом максимальности. Этот инстинкт мы будем искать как прямую проекцию главного принципа метаигры, принципа максимального действия, в плоскость желаний. Это будет прямая транскрипция данного принципа на языке желаний.

Прежде всего, этот инстинкт должен выступать как желание находиться в центре событий. Это желание знать, что происходит в универсуме, желание выйти в плоскость тех процессов, которые имеют наибольшее значение для будущего. Пассивный аспект дополняется активным: это желание не только наблюдать, но и вмешиваться в эти процессы, быть соучастником тех грандиозных экспериментов, которые происходят во вселенной. Кажется, для этого инстинкта уже есть название - "воля к власти". Но я сомневаюсь, подходит ли оно в данном случае. Воля предполагает некоторое положительное стремление. Действия же утопающего уместнее мотивировать не "волей к жизни", а страхом смерти. Инстинкт максимальности должен действовать так же отрицательно, как голод, жажда или половое влечение. Его влияние на поступки индивида должно быть столь же повелительно и безусловно.

"Жажда власти", как одна из проекций этого инстинкта, должна пониматься правильным образом. Это желание власти, но не ради каких-то посторонних, субъективных выгод, которые можно получить с ее помощью, а ради самого процесса властвования, направленного на объект. Власть здесь - не самоцель, а средство, инструмент власти. Здесь нет тавтологии: первична не власть, а процесс властвования, игра, которую власть ведет сама с собой и сама за себя.28 Власть эмпирическая, как набор рычагов власти, - всего лишь необходимое условие, капитал, денежный взнос, без которого игроков не пускают за карточный стол. Власть эмпирическая нужна философу только для того, чтобы включиться в "Большую Игру".

Власть ради власти - в русском языке это двусмысленное словосочетание. Его можно понять и как власть ради обладания властью, наслаждения этим обладанием, и как власть ради служения власти. Философу должно быть свойственно именно последнее. Его цель - интенсифицировать процессы власти, направить их по самому радикальному из путей.

Следует подчеркнуть две наиболее важные особенности этого инстинкта. Во-первых, его предельный характер. Его нельзя удовлетворить какой-либо промежуточной ступенью. Он требует максимальной близости к центру событий и максимальной власти над ними. Индивид, одержимый этим инстинктом, не может терпеть смирения, самоотречения в вопросах власти и знания. Тем более, если это смирение пытаются навязать ему не какие-то объективные преграды, а человеческое общество. Он должен воспринимать такие преграды как личное оскорбление. Он не смог бы вынести над собой господина, не смог бы исполнять служебную роль, выступать в качестве средства непонятной или неприемлемой для него деятельности.

Вторая особенность - ориентация на объект. Если сравнивать этот инстинкт с манией величия, то его следует назвать объективной манией величия. Индивид должен стремиться в центр событий не для того, чтобы превратиться в центр внимания, его должна интересовать реальность, а не собственная поза. Он действительно желает добраться до самой реальности, до нервного центра этой реальности, продраться через декорации и маскировочные сети. Наилучшим названием для этого импульса будет поэтому инстинкт реальности.

Правильному пониманию здесь может помешать следующее. Когда мы говорим о желаниях, разговор сам собой переходит в субъективную плоскость, где теряет смысл различие между реальностью и представлением о ней. Я же стараюсь подчеркнуть, что стремление, о котором здесь идет речь, принципиально ориентировано на внешний мир. Оно не может и не хочет удовлетвориться подделкой, ибо есть желание освободиться от любых подделок. Следствие этого - недоверие особого рода, которое испытывает такой индивид по отношению к любому знанию и любой степени власти. Любое знание и любая власть кажутся ему недостаточными.

На этом можно и завершить анализ способностей. Инстинкт максимальности - такой, каким мы его здесь описали, - вполне достаточен для того, чтобы вывести свободную энергию желаний индивида в бесконечное пространство метаигры. Разумеется, при условии, что тяга к пресыщению, способность к нему и интеллектуальный садомазохизм освободили эту энергию от оков обыденности. В противном случае индивид превращается в ученого, политика или бизнесмена.

2.8 Практическая методика ресублимации ----

Итак, мы получили набор способностей, или природных задатков, необходимых для философа. Это способность к пресыщению, которая позволяет ему устранить ложные положительные стимулы. Интеллектуальный (и не только) садомазохизм, устраняющий помехи, которые ставят ложные отрицательные стимулы, так что его влечет и то, чего он боится, и то, к чему испытывает неприязнь или отвращение. И наконец, инстинкт максимальности, или, что то же самое, любовь к реальности, к пульсу, к центру событий, воля к власти. Теперь пришел момент уточнить, как именно должны использоваться эти способности и взаимодействовать друг с другом.

Может возникнуть мнение, что ресублимация ставит перед индивидом почти непреодолимые препятствия. Ведь даже при ярко выраженном наличии перечисленных выше способностей, многое зависит от внешних обстоятельств. Особенно это касается пресыщения. Чтобы пресытиться, нужно хоть раз получить желаемое. Действительно, существуют такие желания, осуществление которых может занять очень много времени и потребовать огромных усилий. Наконец, некоторые желания вообще невозможно осуществить.

Рассмотрим в качестве примера желание стать президентом США.29 В самом лучшем случае на это уйдет целая жизнь. Выход, однако, есть и в такой ситуации. Он заключается в том, чтобы замкнуть такое желание на инстинкт максимальности. То есть - абсолютизировать предмет желания, максимально раздвинуть его рамки, так чтобы оно в конце концов потеряло определенные черты и слилось с чистым философским импульсом. Этот процесс опирается на тривиальный закон психологии - расширить рамки желания и включить в него новые объекты гораздо легче, чем сузить их и отказаться от каких-то объектов. Субъективно такое восхождение будет происходить следующим образом. Индивид, который желает стать президентом США, должен осознать это желание как часть более широкого желания власти. Это сделать не так уж трудно, ведь по существу речь идет о вещах примерно одного сорта, разница лишь в размахе. Президентство в США - цель явно ничтожная по сравнению с управлением всей планетой в целом, и именно поэтому может быть легко вытеснено этой последней целью. В сущности, то что человек выдвигает как цель именно президентство в США - это уже уступка реальности, это уже ограничение первичного, безмерного желания власти. Наше восхождение лишь восстанавливает первоначальную, более искреннюю ситуацию. Административное управление всей планетой, по типу президентства в США, в свою очередь, должно быть осознано как цель весьма ограниченная по сравнению с тотальной, не ограниченной никакими конституциями абсолютной властью над всем человечеством. Власть над человечеством, в свою очередь, ничто по сравнению с властью над будущим всего универсума во всех его проявлениях, где человечество - всего лишь средство, инструмент, винтик в машине. А стремление к такой власти - это уже и есть не что иное, как инстинкт максимальности в чистом виде. Банальное, но трудно осуществимое желание стать президентом естественно сублимировало, таким образом, в нормальный для философа движущий импульс. Результат при этом достигается тот же, что и при методике пресыщения: исходное желание исчезло, а освободившаяся энергия направлена в плоскость философии.

Второй, более типичный пример - неудовлетворенное (например, по причине отсутствия взаимности) стремление обладать конкретной женщиной. Допустим, что эта страсть находится в запущенном состоянии. Процедура здесь несколько сложнее, чем в предыдущем случае. Попробуем разложить это желание по базису. Одна из составляющих этого желания - конкретное физиологическое желание обладать женщиной вообще, то есть первой попавшейся женщиной. Вторая - абстрактное, чисто идеальное, спортивное желание быть хозяином именно этой женщины и не отдавать ее никому (абстрактная ревность, говоря другим языком). Третий компонент - эмоциональная привязанность к данной женщине, то, что называется "любовью", если вычесть из нее физиологический и спортивный интерес.

Первое желание само по себе легко удовлетворимо, что и нужно проделать максимально интенсивно. Второе желание нужно подвергнуть тотализации. Абстрактное, спортивное желание обладать конкретной женщиной есть лишь частный момент желания обладать всеми красивыми женщинами вообще. Во всяком случае, эта последняя цель вполне может выступать как субъективное замещение первой. Действительно, это ведь не требует отказаться от стремления в том числе и к этой выделенной женщине. Однако абстрактное обладание всеми женщинами вообще есть лишь часть желания обладать и распоряжаться всем человечеством. Мы свели, таким образом, эту вторую компоненту к принципу максимальности.

Остается третья компонента. Энергию желаний, которую она в себе связывает, должен высвободить садомазохизм. Невозможность удовлетворить это желание нужно перевести в извращенное садомазохистское наслаждение этой невозможностью. Эта энергия не пропадет даром, она увеличит фундирующее садомазохизм желание причинять боль себе и другим, которое в конечном счете переливается в моральную и интеллектуальную плоскость. В конце концов, как уже говорилось, эта энергия будет использована для того, чтобы освободиться от отрицательных стимулов, от всякого рода страхов и внутренних преград, которые стоят на пути мышления и желания.

Сказанное можно обобщить. Любое позитивное желание можно разложить на три компоненты. Первая - примитивное, близкое к физиологии желание, допускающее быстрое и простое пресыщение. Вторая компонента сводится к инстинкту максимальности. Все, что осталось неудовлетворенным после этого, нужно перелить в садомазохизм.

С точки зрения экономии энергии, идеальный вариант - когда вся энергия направляется по второму пути, что, собственно, и является конечной целью ресублимации. Это, однако, почти всегда невозможно. Часть объектов желания должна диссипировать в процессе пресыщения, а часть - увеличить своей энергией склонность к садомазохизму, стать источником энергии для отрицательной, разрушительной работы сознания.

На этом можно и закончить исследование эмпирического философского субъекта. Все, что пойдет дальше - это только ряд дополнений и лирических отступлений.

2.9 Нравственный облик философа ----

Перечислив свойства и задатки индивида, который более всего пригоден для философии, - способность и тяга к пресыщению, интеллектуальный и моральный садомазохизм, жажда власти - мы приходим к довольно неожиданному результату. Ведь следует признаться, что тяга к пресыщению на обычном языке называется развратом, а интеллектуальный садизм может быть только сублимацией и продолжением обычного садизма. Мы видим, что в житейском плане идеальный философ представляет собой весьма неприятную фигуру. А если вспомнить, что конечным следствием этих качеств является полное отсутствие каких-либо предрассудков и сдерживающих принципов, что к тому же дополняется безусловной, ничем не сдерживаемой жаждой власти, эта фигура приобретает устрашающий характер. Кажется, что эта характеристика в полной мере применима только к самым одиозным фигурам в истории философии.

Однако множество исключений, которые нам предлагает история философии, можно объяснить двояким образом. Во-первых, очень высокая способность к пресыщению позволяет человеку пресытиться чем-либо почти не прикоснувшись к нему. Что касается садизма, то его сублимация в интеллектуальную форму может относиться к очень ранним стадиям развития, совершиться еще в детстве или даже в младенчестве. Наконец, и наша степень информированности может быть недостаточной для того, чтобы сделать определенные выводы. Так, мы наслышаны о сексуальных опытах Кьеркегора, но ничего не знаем о подобных приключениях Канта. Однако это может быть следствием просто большей скрытности и ловкости последнего. Все-таки Кант был гораздо более крупным философом, чем Кьеркегор. Забавно, впрочем, что описание мрачной и ненасытной души тирана у Платона очень похоже на тот портрет, который мы тут набросали. Остается только решить, откуда взял Платон столь яркие краски, и не является ли это описание замаскированным автопортретом.30 С другой стороны, "Законы" того же Платона - классический пример интеллектуального садомазохизма.

2.10 Платон и Поппер ----

Аморальная, тираническая природа философии - это не современные выдумки. Кто сомневается - пусть обратится к истории, пусть обратится к божественному Платону. Философия - это любовь к истине? Забывают только, какого рода эта любовь. Забывают, что любовь эта - отнюдь не платоническая.

Вспомним диалектический ряд из "Пира": философия как квинтэссенция любви. Сначала - любовь к мальчикам, затем - к душам мальчиков, далее - к разуму, что обитает в душах мальчиков, и наконец - к истине, к которой стремится разум, что обитает в душах мальчиков. Звучит возвышенно. Нужно вспомнить только, что это такое - исходная любовь к мальчикам. Это любовь к телам мальчиков. Это желание противоестественно овладеть телом мальчика. Чтобы понять этот ряд в его подлинном значении, следует отказаться от эвфемизма и везде заменить "любовь" на "желание ...". И тогда мы получим честное определение философии: философия есть желание ... истину. Гнусно, содомически .... ее. Вот что такое философия. Вот чего желал божественный Платон.

Заметим, отсюда не следует, что философ хочет исказить истину. Он не желает лгать - это было бы слишком просто. Он желает тиранически распоряжаться истиной, хочет, чтобы истина служила у него на посылках. Он хочет создавать истину - как музыкант создает свои мелодии. Такова уж природа истины: вечная, объективная и неизменная, она тем не менее допускает такую возможность.

Но оставим древность в покое. Тиранические ухватки можно отыскать и у философов настоящего. Даже у самых строгих, научных, объективных и поклонников открытого общества. Я имею в виду Карла Поппера. Взять, например, ту работу, где он предает анафеме несоизмеримость концептуальных каркасов, точнее сторонников этого взгляда, которые тем самым отрицают возможность серьезной дискуссии по фундаментальным вопросам. Яростный пафос здесь можно сравнить только с негодованием боксера, более слабый противник которого не хочет выходить на ринг и выдвигает при этом благовидные отговорки. И старого Поппера можно понять - он хочет сражаться, он хочет победить, подчинить, сокрушить врага - или погибнуть в борьбе. Его раздражают заборы, воздвигаемые на поле борьбы за истину. Мы видим, что философ - это тиран, садист и насильник, кто бы он ни был, когда бы он ни жил, какие бы взгляды ни исповедовал.

2.11 Тотальное извращение ----

Не является ли философия просто-напросто извращением, чудовищным, отвратительным и опасным?

- Безусловно является. Но что не извращение в нашем мире? Естественность не просто утеряна - она никогда и не существовала. Философия - извращение в той же степени, в какой человек - извращение с точки зрения обезьяны, а обезьяна - с точки зрения опоссума. Здесь нет никакого парадокса: это только кажется, что извращение предполагает некое естественное, неизвращенное состояние. На самом же деле то, что извращается, - это тоже извращение, но более низкого порядка, некое исходное, первоначальное извращение.

Извращение - суть любого процесса, происходящего в нашем мире. Ведь следствие никогда не бывает просто следствием причины - следствие всегда извращение причины, ибо несет в себе больше, чем желала причина, больше, чем знала о нем причина. Извращение - суть мирового процесса: тотальное, радикальное извращение.

Извращение естественно, тогда как естественность - всего лишь плод извращенного воображения. Максимальное извращение - извращение извращения - максимально естественно, - это и есть философия: максимально естественное порождение мирового процесса.

2.12 Отношение философа к человечеству ----

Человечество имеет для философа двойное значение. Во-первых, как объект экспериментов и наблюдений. Во-вторых, как инструмент экспериментирования над другими объектами вселенной. Оба эти значения человечество будет сохранять до тех пор, пока остается самым сложным и высокоорганизованным материальным образованием. В тот момент, когда потенции развития человечества будут исчерпаны, когда оно утратит интерес в качестве объекта познания, а его материальные ресурсы будут превзойдены, оно потеряет всякий самостоятельный интерес. Пока неясно, как именно это произойдет, и произойдет ли когда-нибудь вообще. Тем не менее следует иметь в виду и этот вариант, просто для того, чтобы более четко представлять себе истинные взаимоотношения между человечеством и философом.

Один из возможных вариантов - когда человечество само станет причиной возникновения существ, которые будут превосходить его по всем параметрам, по интеллекту и по могуществу, и одновременно вберут в себя все потенции развития, свойственные человечеству. В этом случае главным объектом, средством, а скорее всего и субъектом философии неизбежно станут эти существа. Что же касается человечества, то его судьба с этого момента станет безразлична для философии. Может быть, его просто оставят в покое доживать свой век. Возможно, оно попадет в резервацию. Я бы все же рекомендовал его элиминировать, просто для того, чтобы не засорять космос никому не нужными отбросами эволюционного процесса.

2.13 Отношение человечества к философу ----

Мы знаем, как философ относится к человечеству. А как человечество должно относится к нему?

- Точно так же. Любовь и ненависть должны уступить место трезвому прагматическому расчету. Пока человечество не исчерпало всех возможностей развития, пока во вселенной нет объекта более привлекательного для метаигры, интересы человечества и философа совпадают. В этом случае следование принципу максимальности будет способствовать развитию человечества, возрастанию его могущества. Если же ситуация изменится и философ не будет больше нуждаться в человечестве как средстве, последнему грозит смертельная опасность. Философия не испытывает почтения к музейным экспонатам. В конце концов, человечество как-нибудь, само того не заметив, встанет у нее на пути, или же, в момент нехватки ресурсов, сыграет роль расходного материала, - на этот раз безо всякого для себя возмещения.

Ааа, аааааааа аааааааа ааааа ааааааааа ааа аааааааааааа - ааааааа аааа ааа ааа аааа, аааааааааа аааааааа Ааааааааааааааа аааа. А аа аааааа ааа ааааааааа, аа а ааа аааа, ааа аааа ааа-аа аааааааааа аа ааааа.

Впрочем, советы все равно не помогут. Ааа аааааааааааа аааааааааа а ааааа а аааааааа, ааа ааа ааааааааа аааааааааааа аааааааа.

2.14 Мораль философа и мораль социума ----

Мы утверждаем, что на данном этапе философия абсолютно безвредна для общества, и даже больше - приносит ему пользу. Но верно ли это? Разве порочная сущность философа, служа опасным примером для других, и культивируемые им либертенские принципы сами по себе не способны внести хаос и дезорганизацию?

Эти опасения не лишены оснований: философ должен оставлять свои принципы исключительно для внутреннего употребления. Нет, речь идет не о том, что мы противопоставляем мораль рабов и мораль господ. Мы лишь хотим сказать, что принципы, которые структурируют материю, должны естественно отличаться от принципов, которые организуют деятельность активных центров этой материи.

(... Д.С.П. - 1216 знаков ...)

Как видим, мораль для социума является противоположностью принципам философа; точнее, является их дополнением (в математическом смысле этого слова). Одно олицетворяет собой сохраняющее, наполняющее, оберегающее, вынашивающее, женственное начало. Другое - оплодотворяющее, привносящее смысл и цель, распоряжающееся, мужественное начало. Человек социума стоит слишком близко к материи ("ааааааа аааааа а аааааааа", ааа ааааааа аааа ааааааааааа аааааааа аааааааа), он является "пастухом бытия", и по своим желаниям, и по своим качествам. Философ, напротив, стоит над материей, как ее распорядитель, в том числе и над самим собой как материей. И потому в конце концов теряет чисто человеческие свойства, человеческую конкретность и определенность, превращается просто в сгусток активной энергии, источник команд и директив, непостижимых для простого смертного глубиной своего наивного идиотизма.

Строго говоря, о какой-либо "морали философа", о "философских принципах" речь вообще не может вестись. У философа нет не только принципов, но даже и определенной постоянной цели. Ааа аааааа аааа аааааааааааа а аааааааа, а ааааааааа аааааааа, а аааааааа аааа.

2.15 Интеллектуальные способности философа ----

Выше мы получили перечень способностей и природных задатков, которыми должен обладать философ. Эти способности, однако, носят моральный и психологический характер, сводятся к устройству системы желаний. Чтобы довести эмпирический портрет философа до завершения, нужно сказать несколько слов о прочих способностях. Мы имеем в виду, конечно, интеллектуальные способности. Обычные представления на этот счет носят довольно поверхностный характер. В обыденном сознании люди, причастные к философии, делятся на две разновидности. Первые - немногочисленная группа великих философов, которые по своим способностям попадают в разряд гениев. Вторые - обычные профессиональные философы, занимающиеся комментированием первых. Их способности обычно не выходят за пределы способностей среднего гуманитария.

Наше мнение по этому поводу, возможно, окажется несколько странным. Что касается большинства философских работников, они, как понятно из предыдущего изложения, вообще выходят за пределы нашего интереса, так как обычно не имеют отношения к философии как метаигре. Что же касается настоящих философов, то истина, по-видимому, заключается в том, что в идеале способности философа не должны существенно превышать средний уровень обычного интеллектуального работника.31 Любое отклонение может скорее помешать индивиду в его философской деятельности. Сказанное относится в том числе и к историческим "великим философам", к тому типу деятельности, которым занимались они.32

Проще всего понять это на примере специфической одаренности в какой-либо конкретной сфере (музыка, математика, и т.п.). Казалось бы, чем может помешать философу такая одаренность? Но если человек обладает каким-либо особо выдающимся талантом, это обычно сочетается со склонностью к соответствующей ему сфере человеческой активности. Способность требует упражнения и платит за это удовольствием, которое получает такой человек, удовлетворяя свои склонности. А это означает не что иное, как радикальную деформацию системы желаний. Такому индивиду, для того чтобы стать философом, неизбежно придется пожертвовать, быть может, самым главным из его желаний. Известно ведь, что если склонность к чему-либо сочетается с природной одаренностью, притягательность этой сферы для человека бесконечно возрастает. Ради того, чтобы заниматься любимым делом, он может пожертвовать всем остальным. И что самое важное, по отношению к этому виду деятельности способность к пресыщению, видимо, абсолютно отсутствует.

Дорога философии ставит перед таким человеком почти непреодолимое препятствие. Для того, чтобы идти по ней, он вынужден будет постоянно бороться со своим дарованием, а это дарование будет искажать его философскую деятельность. А кроме того, с точки зрения общей экономии человеческих ресурсов, толкать такого человека на путь философии просто нерационально. Расходовать выдающийся талант, который встречается не так уж часто, не по назначению - это просто неразумно. Ибо, следуя своим естественным склонностям, одаренный человек, в конечном счете, принесет для той же философии гораздо большую пользу. Правда, в качестве средства, а не субъекта действия.

Это, однако, относится к специфической одаренности. Но может ли философу помешать универсальная одаренность, в равной степени затрагивающая все таланты и способности? В обыденном сознании портрет великого философа почти сливается с портретом универсального гения-энциклопедиста (вроде Аристотеля). Мы же имеем сомнения и на этот счет. Есть подозрение, что великие философы являлись таковыми не в силу того, чем они были от природы, а в силу того, что они делали. От природы же большинство из них (в частности Кант, Гегель, Хайдеггер) были довольно невзрачными субъектами.

Общие, неспецифические интеллектуальные способности можно разделить на три группы. Первая - это технический интеллект, калькулирующее, логическое мышление. Вторая - воображение, фантазия, эстетические способности. Третья - память. Рассмотрим поочередно, какие ограничения выставляет здесь философия. При этом мы не будем существенно выходить за пределы обыденного мышления. Даже понятие философии мы будем употреблять в его обычном смысле. Мы не претендуем также на полноту и систематичность. Мы просто отметим те места, которые нам кажутся интересными.

Эмпирически, технический интеллект проявляет себя как три тесно связанные способности. Во-первых, быстродействие операций, способность быстро проделывать необходимые мыслительные шаги и тратить минимальное время на каждый из них. Во-вторых, способность понимания, умение схватывать на лету, умение быстро выделять главное, то, о чем идет речь, то, что подразумевает собеседник или автор книги. В третьих - логическое мышление в узком смысле, способность к анализу, к расчленению. Посмотрим теперь, что же на самом деле означает высокое развитие этих способностей.

Умение быстро проделать мыслительную операцию означает умение быстро перейти от одной идеи к другой, которая связана с ней каким-то строго определенным образом. Каждая идея, каждая мысль в сознании так или иначе связана со всем остальным его содержанием. От нее ведут связи ко всем другим точкам сознания. Быстрота операции означает, таким образом, способность быстро выделить, какая именно связь должна приниматься во внимание в данном случае. Проблема человека, у которого этой способности не достает, заключается в том, что он затрудняется в выборе. Он не может мгновенно определить, какая именно мыслительная связь должна приниматься в расчет. Эти сомнения и тормозят его мыслительную деятельность.

Мы получаем весьма забавную аналогию. Животное, как правило, превосходит человека в скорости реагирования. Его реакция быстрее потому, что у человека между стимулом и реакцией вклинивается момент торможения, который позволяет сознанию вмешиваться и регулировать реакции организма. Торможение в этом случае - не недостаток, а достоинство, поскольку именно оно дает мышлению шанс отрефлектировать ситуацию, воздействовать на поведение индивида. Но значит и торможение в актах самого мышления тоже может дать индивиду какие-то дополнительные возможности. Это торможение подталкивает его к рефлексии над самим мышлением. То, что для других является очевидным и само собой разумеющимся, становится для него источником вопросов. Мыслительные связи, которые другие просто "пробегают" не задумываясь, становятся для него объектом внимания и исследования. Конечно, очень часто эта рефлексия ничего не дает. Так, скажем, при необходимости численных расчетов в уме торможение станет только обузой. Но бывают случаи, когда торможение, остановка способны обнаружить то, что обычно остается незаметным, просто в силу своей кажущейся самоочевидности. Догмы, стереотипы, логические переходы, инспирированные идеологией. Когда развитое техническое мышление, приспособленное к быстрому реагированию, не задумываясь пробегает привычную логическую цепочку, медленное, рефлектирующее мышление способно найти в этой цепочке слабые места. А ведь философу именно это и нужно. Избавление от идеологической обусловленности мышления - первейшая необходимость для него. Это значит, что быстрота мышления, высокая тактовая частота не только не поможет философу в его собственно философской деятельности, но может и помешать ей, беспрестанно выталкивая сознание в кажимость самоочевидного.33

О второй технической способности, способности понимания, вычленения гештальтов, можно сказать примерно то же самое. Ведь вычленение гештальта всегда опирается на некоторые правила. Некоторые условности, принятые мыслительные практики. Понимание потому и бывает быстрым, мгновенным, что следует этим канонам без колебаний. Оно детерминировано ими, действует чисто механически, и именно поэтому - мгновенно и безошибочно. А следовательно, возможности такого понимания заранее ограничены возможностью канонов, на которые оно опирается. Мышление - это не tabula rasa, это сплетение исторически сложившихся мыслительных практик. И если мы хотим проверить эти практики, выйти за пределы, ими очерчиваемые, мы должны отказаться от легкого понимания, от упований на самоочевидность. Самоочевидность в этом случае попадает под подозрение.

Сформулируем это несколько по-другому. Способность опознавать гештальты, в частности, помогает быстро и точно понимать смысл сообщения и отвечать на него наиболее адекватным образом. Она подсказывает, что именно вкладывал в него отправитель. Будь это речь, книга, учебная задача. Смысл сообщения - это всегда то, что уже сформулировано его автором. Но если мы ограничиваемся только этим смыслом, мы никогда не узнаем больше, чем автор послания. Мы будем только вычитывать то, что он нам предлагает. Мы будем решать только задачки из школьных учебников, - быстро, умело, но не более того. Чтобы уловить в сообщении и другой смысл, тот, который недоступен и самому отправителю, следует "приглушить" способность легкого понимания, следует пренебречь тем, что само бросается в глаза. Тогда мы имеем шанс узнать что-то новое. Например, о самом отправителе сообщений.

Итак, с точки зрения философии, "непонятливость" философа более адекватна его задаче. Чем больше тривиальных и самоочевидных "истин" не понятны философу, вызывают его сомнение, тем больше шанс, что за ними ему откроется что-то действительно важное. Разумеется, все это относится к теоретическому интеллекту. Поскольку философу нужно действовать, и вообще как-то существовать во внешнем мире, его обычные интеллектуальные способности не должны быть ниже средних.

Последняя техническая способность, аналитичность мышления, по-видимому, не имеет вредных для философии побочных последствий. Однако эта способность не беспредельна в своем развитии. Уже у обычного человека средних способностей она развивается до весьма приличного уровня. А если этот человек упражняет ее, то есть занимается соответствующей интеллектуальной деятельностью, она доходит до своего предела. Следовательно, и эта техническая способность не требует возвышения над средним уровнем.

Перейдем теперь ко второй группе способностей. Воображение и фантазия сами по себе, скорее всего, не могут помешать философу. Напротив, казалось бы, они обеспечивают нетривиальность поступков, оригинальность в решении проблем, и уже поэтому должны всемерно приветствоваться. Однако разные способности сознания должны как-то гармонировать по уровню развития, иначе одна из них возьмет перевес над другими. В частности, степень развития воображения не должна существенно превосходить координирующие возможности логического мышления. Иначе фантазия затопит интеллект, вырвется из-под контроля рассудка и превратит человека в художника, в деятеля искусства. Поскольку же технический интеллект, то есть рассудок философа, как мы установили, должен быть ограничен средним уровнем, способности воображения тоже не должны существенно превышать его.

Наконец, переходим к памяти. Память - это не только хранилище информации. Она играет важнейшую роль в обработке знаний, в их интегрировании. Забывание - это не дефект, а одно из орудий этого процесса. Психологически, выделение общего есть утрата подробностей. Мелочи сливаются, уходят на второй план, и обнажается костяк целого. Есть подозрение, что удерживающая способность памяти не сочетается с интегрирующей вполне гармоничным образом. Память гуманитария, историка, лингвиста редко сочетается с развитой способностью к обобщению. Обратную картину мы видим у работников технических наук. Их память обычно держит только такие подробности, которые непосредственно связаны с тем, чем они занимаются в данный отрезок времени. По-видимому, эти две способности не только не помогают друг другу, но и находятся в конкуренции. Известно например, что у тех, кто прославился фундаментальными открытиями, иногда плохо развита память на мелкие детали, что не мешает им в их деятельности.34 С другой стороны, человек может обладать феноменальной памятью и быть слабоумным во всех других отношениях.

По-видимому, в этих случаях речь идет о совершенно разных механизмах запоминания. Удерживающая способность хранит информацию как нечто отдельное от самой памяти, постороннее самому сознанию. Моделью здесь является архив, библиотека. Интегрирующая способность, напротив, переводит информацию в устройство самой памяти, самого сознания, так что она перестает восприниматься как нечто обособленное от него. Воспоминание при этом перестает отделяться от собственного мыслетворчества, от производства идей самим разумом. Модель здесь - самообучающаяся и самоизменяющаяся программа.

Понятно, что интегрирующая способность для философа неизмеримо важнее, чем удерживающая. Философу нужен опыт, а не знания сами по себе. Ему нужна растворяющая память, которая не просто выделяет главное и общее, и хранит его как мертвый груз, как нечто отдельное от себя, но еще и ассимилирует это общее в себя, так что усвоенное переносится на уровень структур, отвечающих за действия и поступки, на уровень собственной спонтанности сознания. Удерживающая память, то есть способность, которая обычно только и называется словом "память", особенного значения не имеет. Напротив, если подозрение о дополнительном отношении двух способностей памяти не лишено основания, то лучше, чтобы эта удерживающая способность была минимальна. Итак, мы видим, что и память у философа не должна выступать за пределы среднего уровня.

Результат, который мы получили, кажется несколько странным. Философу, для того чтобы внести серьезный вклад в философию, не только не помогут, но скорее помешают способности, выходящие за пределы среднего уровня. Объяснение здесь, однако, довольно простое. (... Д.С.П. - 648 знаков ...)

2.16 Три возможности ----

Наша характеристика эмпирического облика философа будет полной, если мы рассмотрим, как его деятельность разворачивается на практике, какие альтернативы стоят перед ним. Нас интересуют, во-первых, точки приложения усилий, а во-вторых - способы воздействия на эти точки.

(... Супер Д.С.П. - 2892 знака ...)

2.17 В качестве утешения ----

Нетрудно догадаться, что какой бы из трех путей философ ни выбрал, каждый шаг потребует от него нетривиальных поступков. Ничто не гарантирует успех, поражение здесь - не исключение, а правило. Но в том-то и заключается отличие философских действий от любых других: они лежат по ту сторону существующих социальных практик и отработанных алгоритмов поведения и не могут поэтому быть достигнуты на проторенных и надежных дорогах. Абсолютная свобода имеет следствием абсолютный риск. Ученый, даже не сделав каких-то выдающихся открытий, размеренно копаясь в том уголке науки, который ему случайно достался, всегда получит в конце концов какой-нибудь результат, который позволит ему оправдать свою жизнь перед собой и другими. Философ, напротив, даже осуществив с предельным напряжением сил целую серию акробатически-нетривиальных ходов, из-за какой-нибудь незначительной помехи может в итоге не получить ничего. Жизнь его окажется абсолютно бессмысленной. Такова уж игра: абсолютный риск - плата за возможность настоящего выигрыша.

Утешением для неудачливого философа, впрочем, может служить то, что он и не искал смысла, привносимого со стороны. Ибо он сам является источником смысла - и для других, и для себя самого. Ааааа ааааа, ааааа, аааааа аа ааааааа, ааа ааааа ааааааааааа аааааааа, ааааа аааааа ааа ааа, ааа ааа аа аааа аа ааааа аааааа. Ааааа - ааааааааа, а ааааааа аааааааа ааааа. Аааааааа аа, ааа ааааа ааааа.

Так или иначе, философ жил не "для истины", не "для науки" и не "для человечества". Жил он сам для себя, а потому и жаловаться ему не на кого. Не на кого и незачем. Ибо один шаг по пути наших главных желаний - пусть даже этот путь имеет неприятный конец - стоит всей благополучной жизни, проведенной вопреки этим желаниям.

Впрочем, что значит "благополучная жизнь"? Хорошо то, что хорошо кончается. Но все кончается, а значит нет вещей, которые кончаются хорошо. Различие между "благополучной" и "неудачной" жизнью - не более чем искусственный конструкт, созданный для более тонкого управления массой рабочего скота.

А потому, желающий утешений пусть утешится тем, что на службе у Естественного Отбора он исчерпал до конца один из возможных вариантов; и если уж им был избран не самый лучший из вариантов - что ж, туда ему и дорога. Сожалеть все равно не о чем. Ибо никто не волен свернуть с пути философии, если стал на него хотя бы одной ногой. Аааааааааааа ааааааа/ааа аааааааа аа аааааааа. Ааааа ааааа аааааааа. Ааааа аа ааааа аааа ааааа аа ааааааааааа аааа. Аа ааааааааааа аааа ааааа ааааа аааа ааааааааааа ааааа.


Прагматическое приложение ---вверх

Теперь, после изложения двух проектов философии, общественно полезного и антисоциального, настало время пояснить, чем же на самом деле является философия в своем практическом осуществлении. Теория философии, изложенная во второй части, не является просто гротеском или злой карикатурой (хотя и наполнена отчасти и тем и другим), точно так же, как и очерк философии из первой части не является просто защитной ширмой, прикрывающей некую темную антиобщественную деятельность. Эти два проекта связаны друг с другом гораздо более тесно, чем может показаться на первый взгляд.

Философия родилась в эпоху разрушения традиции, когда традиция и хранившее ее жреческое сословие деградировали, перестали соответствовать времени и утратили свой авторитет. Философия, с одной стороны, это попытка найти замену потерявшей авторитет традиции, отыскать новые ценности и принципы, или даже построить некую новую традицию. А с другой стороны - это продолжение бунта против старой традиции, старых ценностей, дальнейшее их разрушение и выкорчевывание. Философия и появилась в результате антицерковной, антитрадиционной, антибрахманической революции, как попытка найти жизненную опору в рациональном, чисто светском авторитете. Отсюда ее социальная вовлеченность, активизм, отсюда глубинная связанность с эволюционизмом и верой в прогресс.

Эти два аспекта философии - утверждение традиции и борьба с традицией - тесно связаны между собой. С одной стороны, философом движет забота о социуме, желание сделать его жизнеспособным, дать ему новый полноценный миропорядок, соответствующий времени. Многих философов это заставляет обращаться к традиционным ценностям и даже копировать те или иные аспекты традиционного миропорядка. Но с другой стороны, создание новых ценностей, новой традиции, попытка новой гармонизации сознания и общественной жизни неизбежно влечет за собой освобождение из-под власти остатков старой традиции и сопровождается деконструкцией созданного этой старой традицией менталитета. К тому же и сам философ, как создатель новой традиции, должен быть внутренне свободным, должен полностью преодолеть эту старую традицию по крайней мере в собственном сознании. И хотя заботясь об общественной морали философы далеко не всегда критикуют традиционные ценности публично, но на уровне воспитания самого философа вся практика античной философии и философии Нового времени - это непрерывная "борьба с предрассудками и авторитетами".

Это значит, что, какой бы позитивной и благотворной для общества ни была деятельность философа, сколь бы много он ни заботился о восстановлении авторитета традиции, о традиционных ценностях, традиционной морали и т.д., изначально философа делает философом только процедура контр-инициации. То есть процедура тотального сомнения и отречения от всех возможных типов авторитета, в том числе - от авторитета традиции и общепринятой морали. Эта процедура контр-инициации и показана во второй части. Без подобной процедуры самопознания и самовоспитания, настоящего философа (даже философа-традиционалиста) не получится. Без этой процедуры философия, как практика активного взаимопонимания, как диалог ценностей, как интегральный здравый смысл всех соперничающих в обществе сил, просто невозможна, поскольку сознание философа будет намертво связано сословными предрассудками какой-то одной социальной группы, внушенными в процессе воспитания. "Философ", который не прошел философскую контр-инициацию, это не философ, а архивный работник или партийный агитатор; он способен только к имитации, второстепенному комментарию и политической пропаганде.3.1

Первая часть философии дает нам объективный, социальный смысл философии, описывает место философа в обществе. Вторая часть дает внутренний, субъективный смысл философии, показывает сам этос философа, как он складывается и из чего состоит. Первая часть не полна без второй, потому что не понятно, кто такой философ как субъект и откуда он берется. Вторая часть не полна без первой, потому что не понятно, каков объективный смысл деятельности философа, какое место эта деятельность занимает среди других социальных практик. Проект философии раскрывается только как синтез обеих частей - и на уровне общего смысла, и на уровне конкретных рецептов.

(... Гипер Д.С.П. - 2971 знаков ...)

Нет, философ не ставит своей целью столкнуть человечество в бездну, - в бездну человечество падает и без философа, - падает пошло и бездарно, то и дело совершая одни и те же ошибки. Философ скорее пытается вытолкнуть его из этого падения, превратить падение в полет, - или, на худой конец, сделать это падение более осмысленным и интересным. Ааааааа, ааааааа аааааааааа ааааааа, аааааааа ааааааааааааа аа аааааа-аа ааааааааааа а аааааааааааааа аа ааааа аааааааа аааааа аааа аааааааа аааааааааааа (аааааа ааа аа аааааааа), а аааааа аа ааааааааа аааааааа. Человечество не знает, что с ним будет дальше - через 30, через 100, и тем более через 500 лет. И может так случиться, что именно нынешний путь развития ведет в тупик, а любая альтернатива будет спасительной.

Человечество - это процесс, а не результат. Это процесс движения по некой эволюционной кривой, которое не может остановиться и не известно к чему приведет. Человечество - это эксперимент, часть того глобального эксперимента, которым является наша вселенная. И философия, как занятие человека, - тоже часть этого глобального эксперимента. И даже проект философии как тотального эксперимента, рассмотренный во второй части этой книги, - он тоже не догма, не аксиома, а часть самого эксперимента. Именно поэтому эксперимент и назван "тотальным" - он ставит под вопрос в том числе и собственную возможность, в том числе и возможность собственного продолжения.


Маpгинальные комментаpии---вверх

В заключение нужно разъяснить некоторые второстепенные недоумения, возникающие при согласовании первой и второй части. Часто всего поднимаются следующие два вопроса.

Выживание и воля к власти ----

Может возникнуть вопрос о том, как на концептуальном уровне согласуется позиция первой части с позицией второй. В первой части интегрирующие усилия философа разворачиваются вокруг ценностей выживания. Во второй части - о выживании человечества ни слова, его деятельность недвусмысленно подчинена воле к власти, желанию раскрутить человечество, максимально ускорить его развитие и его мощь. Не противоречит ли первое второму? Ведь кажется, что радикальное, безусловное следование воле к власти явно противоречит ценностям выживания. - Но не все так просто.

Ценности выживания, будучи приняты всерьез, неизбежно приводят к ценностям воли к власти. Безудержная воля к власти - это логический итог серьезного отношения к выживанию. Допустим, что мы поставили выживание как цель. Но тогда мы должны сделать так, чтобы эта цель была достигнута при любых, даже самых неблагоприятных условиях. То есть, мы должны быть готовы к угрозам, которые превосходят текущий уровень. Мы должны быть готовы ко всему, что может преподнести будущее. Это значит, что мы должны непрестанно накапливать средства противостояния будущим, еще не известным опасностям. Мы должны непрерывно, с максимально возможной скоростью, увеличивать свой потенциал, чтобы быть готовыми противостоять все большим и большим враждебным силам. Пусть пока этих сил не видно. Но в любой момент они могут появиться. Неважно, что это будет - космический катаклизм или пришествие инопланетян. Важно, что их мощь и степень агрессивности нам неизвестны. А значит, мы не имеем права остановиться и прекратить рост своей мощи. Так серьеное отношение к выживанию неизбежно превращается в бесконечное накопление сил, безудержное увеличение мощи.

Более того, это увеличение мощи не есть просто мирное накопление сил, которое никому не мешает и старается исповедовать пацифизм. Если мы серьезно относимся к выживанию, мы должны максимально увеличивать темп роста сил. Следовательно, мы не можем позволить себе оставить какую-то часть ресурсов неиспользованной. Пусть рядом с нами существует другая сила, более слабая и ничем нам не угрожающая. Мы не имеем права оставить ее в покое. Во-первых, она использует какие-то ресурсы, которые помогли бы нам увеличить темп нашего роста. Во-вторых, подчинение, присоединение и ассимиляция этой силы сама по себе приведет к увеличению этого темпа. В-третьих, в случае каких-то катаклизмов ослабление нашей собственной мощи может превратить эту слабую силу в серьезную угрозу. Следовательно, стратегия выживания равнозначна стратегии агрессивной утилизации всего, что находится в пределах досягаемости. Это есть стратегия ничем не сдерживаемой воли к власти.4.1 Что и требовалось доказать.

Итак, апелляция к ценностям выживания, превращение их в базис интегральной системы ценностей, неизбежно несет в себе и пропаганду развития, пропаганду воли к власти. Одно здесь неотделимо от другого.

Выживание, воля к власти и путь максимального развития ----

Второе недоумение является более серьезным. Оно должно возникать у тех, кто действительно проник в существо проблемы.4.2

Есть опасность, что слишком прямое стремление к выживанию или воле к власти в конечном счете противоречит и тому, и другому. Увеличение мощи заключается не просто в арифметическом накоплении сил, в частности, орудий нападения и защиты, а в том что эта мощь развивается качественно. Например в том, что мы изобретаем все новые и новые, более совершенные виды оружия. Это предполагает, что значительная часть ресурсов будет направляться не непосредственно на производство, скажем, каменных топоров, а на развитие науки. Причем не только прикладной науки, но и науки фундаментальной. Развитие последней, какие-то нетривиальные открытия, перемещающие нас на новый виток прогресса, происходит существенно нелинейно. Здесь имеет значение, быть может, не столько количество вложенных средств, сколько сами люди, которые этим занимаются, их воспитание, необходимая для этого обстановка в обществе. Вполне возможно, что прогресс науки в конечном счете тесно связан с прогрессом искусства, религии, метафизики, педагогики, техники секса, и т.д.. Если же все устремления социума прямо и непосредственно подчинены целям выживания, это неизбежно приводит к милитаризации и общему огрублению, опрощению жизни в нем. Что само по себе может затормозить развитие науки, а значит - и средств, необходимых для этого выживания. Усилия такого общества направляются на производство и совершенствование каменных топоров, на строевую подготовку, и т.п.. В глобальном же измерении наступает застой. Исторически это подтверждено бесконечное число раз. Словом, есть серьезное подозрение, что прогресс науки и техники, по крайней мере качественный скачок в этих областях, - только эпифеномен прогресса в других, не связанных прямо с выживанием и властью областях человеческого духа.

Наконец, может возникнуть недоумение и более общего плана. Зачем вообще ставить такой акцент на чисто мускульных, технологических аспектах развития? Почему выживание и наращивание мощи должны стать главной целью человеческого существования, а тем более философствования? Концепция метаигры и тотального эксперимента вовсе не предусматривают такого акцента на ценностях подобного рода. Эксперимент потому и является тотальным, а метаигра потому и является метаигрой, что в один прекрасный момент может поставить на карту и выживание, и накопленную силу. Может рискнуть и существованием человечества, и самим продолжением метаигры. Нужно еще доказать, что путь максимального действия, путь максимального прорыва всегда совпадает с дорогой выживания и воли к власти.

(... Д.С.П. - 8264 знака ...)

По-видимому, на сегодняшний момент эта линия развития исчерпана. Земля стала слишком маленькой для войн и глобального противоборства. Спасти этот путь развития могло бы, разве что, появление злобных инопланетян. Экологические проблемы человечества, и даже угроза какой-нибудь космической катастрофы, скорее всего не способны полностью заменить этот военный стимул развития. Эти опасности слишком специфичны, они однообразны и монотонны. Они могут уничтожить человечество, но вывести его на новый этап развития они не могут. Надежда, что современная цивилизация и сама по себе, без отрицательного стимулирования, уже не остановит своего поступательного движения, остается гипотетической.

Существует лишь один выход из этой ситуации. Стимулирование развития должно перестать быть случайным делом, оставленным на произвол судьбы. Человечество должно взять это дело, дело естественного отбора, в собственные руки. Должен появиться институт, который будет искусственно "раскачивать" человечество, толкать его на всякого рода эксперименты и авантюры, возможно, даже ценой угрозы его процветанию и существованию. Философия, в образе абсолютной метаигры, и должна взять на себя эту роль. Выражаясь метафорически, она и должна превратиться в того умного, коварного, жестокого врага, в смертельном противоборстве с которым человечество будет оттачивать свой разум. Или погибнет, если его ресурсы окажутся ограниченными.

Итак, мы видим, что акцент на выживании и воле к власти - лишь средство для философии. Выживание человечества, наращивание его силы и могущества - такие же средства философии, как и само человечество в его эмпирическом существовании. Философию интересует не выживание человечества как независимая цель, а то, чтобы человечество всегда находилось на грани выживания. То, чтобы выживание оставалось реальной, настоятельной целью самого человечества. Философию интересует не могущество человечества, взятое само по себе, а то, чтобы это могущество было для него единственным выходом, чтобы ему всегда противостояло могущество внешних, враждебных сил.

При этом вовсе не обязательно, чтобы эта угроза выживанию всегда носила материальный характер. В эпоху войн материальная угроза всегда была следствием социальной угрозы, противоборства социумов или внутри социума. В эпоху поствоенного стимулирования вызов также должен носить социальный, социально-психологический характер. Готового рецепта здесь не существует. Ааааааааааа а аааааааааа аааааа ааааааа, ааа аааааааааа а ааааа - ааа ааа а аааа ааааа аааааааааа аааааааааааа, аааааа аа ааааааа ааааааа ааааааааааааа ааааа а ааа аа аааа аааааааа ааааааааааа ааааааааааа.

----к началу


1 В качестве примера такого поведения можно взять деятельность Гуссерля, как одну из самых серьезных попыток восстановить значение философии. Он тоже не смог перейти рубеж и свел философию к подчеркнуто теоретическому предприятию, к вылавливанию вечных эйдосов. -----назад

2 "Что есть философия? - Величайшее." -----назад

3 Формально, впрочем, в качестве главного можно избрать любой из перечисленных атрибутов. Все они подразумевают друг друга и перетекают друг в друга, как это будет показано ниже. Абсолютное господство в то же время естественно означает абсолютную свободу, тотальный эксперимент сам по себе есть позиция абсолютного господства над всем универсумом, и т.д.. -----назад

4 Один из классических примеров такого метода - "Диалектика" в "Критике Чистого Разума". -----назад

5 Это было сделано в нашем диалоге "Пианист". -----назад

** Человек, знакомый с естественно-научным экспериментированием (например, в физике), может возразить, что все обстоит как раз наоборот: главной проблемой в любом эксперименте является как раз минимизация воздействия; воздействие на экспериментируемый объект должно быть как можно более узким, ограниченным и контролируемым, - иначе мы не сможем интерпретировать его результат. Это верно, однако, только в отношении единичного экспериментального акта, - то действие, о котором ведется речь у нас, это скорее интеграл по времени, сумма ряда единичных актов, из которых состоит определенный сегмент тотального эксперимента. -----назад

6 Пока мы не уточняем значения этого слова и используем его обыденный смысл. То есть, свобода здесь - сумма альтернатив и возможность выбора одной из них. -----назад

7 Содержание раздела есть сокращенное переложение соответствующих частей нашего диалога "Пианист". -----назад

8 Забавный случай, который приводит С.М. Соловьев: еще в 18 веке воспитатель русского наследника престола, в случае непослушания, мог высечь его розгами. Так же, по-видимому, обстояло дело и со многими дворянскими детьми. -----назад

9 Эта диалектика господства, по-видимому, в значительной мере навеяна хайдеггеровским анализом метафизики Ницше. -----назад

10 Подробно эта тема также исследовалась в диалоге "Пианист", откуда мы заимствуем и следующую цитату. -----назад

11 (... Д.С.П. - 643 знака ...) -----назад

12 Метаигра должна превосходить в этом отношении секс. Удовольствие от секса слабо связано с его результатом. Метаигра - это такой секс, где удовольствие прямо пропорционально количеству и качеству полученных детей. -----назад

13 Свойства другого рода, не сводимые к системе желаний, мы рассмотрим ниже, в п. 15. -----назад

14 Как показывают исследования Л.С. Выготского и его школы. -----назад

15 Это достаточно ясно показывает, например, Витгенштейн в "Философских исследованиях." -----назад

16 Нельзя не упомянуть, что на наши преставления об антропогенезе, о существе различий между человеком и животным, оказали серьезное влияние палеопсихологические работы Б.Ф. Поршнева. -----назад

17 Появление психоанализа мало чем изменило эту ситуацию. Психоанализ можно рассматривать как социальный институт, официально принимающий на себя функцию, которая раньше осуществлялась стихийно и разрозненно. То есть, появление психоанализа есть институциализация социальной практики ложной сублимации. -----назад

18 Пункт 1.11 (предыдущий раздел). -----назад

19 Целый ряд их можно найти, например, в работах Ницше. -----назад

20 Представление об интерпретации де Сада, которую предложили эти исследователи, и от которой мы будем отталкиваться, можно получить по переводам в сборнике "Маркиз де Сад и XX век", который вышел в серии Ad Marginem в 1992 году. -----назад

21 Чтобы избегнуть терминологических дискуссий, при изложении идей де Сада мы будем пользоваться той терминологией, которую собираемся употреблять в дальнейшем. Эти исследования не имеют историко-философских притязаний, и если покажется, что наша интерпретация де Сада слишком вольна, это не имеет никакого значения для их непосредственной цели. У нас нет намерения опираться на авторитет де Сада, который к тому же носит достаточно двусмысленный характер, мы просто желаем воздать обычную в таких случаях дань уважения. -----назад

22 Диалектика тотального пресыщения совпадает с рассмотренной выше диалектикой абсолютного господства. Тотальное пресыщение превращается в процесс, целью которого является тотальное пресыщение. -----назад

23 Вообще, де садовская диалектика чувственного влечения имеет отдаленное сходство с диалектикой любви у Платона. Забавно, что у Платона, так же как и у де Сада, исходное чувственное влечение носит противоестественный характер (гомосексуализм, педерастия, анальный секс). Хотя, в силу культурных условий Греции, там оно не означало преступления, антисоциальности. -----назад

24 Конечно, после "Истории сексуальности" Мишеля Фуко эти соображения несколько устарели и нуждаются в корректировке. - С.К. -----назад

25 Заметим, что метафора плотины имеет и другой аспект. Вначале-то ведь никакой плотины не было, вода текла себе спокойно по ровному месту, даже не предполагая, что данное место когда-нибудь может превратиться в почти непреодолимую преграду. -----назад

26 Нужно сказать пару слов о судьбе простых, близких к природе желаний. Никто не требует отказываться от еды, сна, секса. Пресыщение по отношению к ним означает лишь нормальное, спокойное к ним отношение. А именно, достижение ситуации, когда психофизиологическая потребность организма удовлетворяется наиболее простым и удобным для данного конкретного человека способом, требующим минимального количества лишних усилий. В такой форме эти желания можно назвать естественными (по контрасту с формой, принятой в социуме). -----назад

27 Разумеется, это различие имеет нравственную, а не биологическую природу. -----назад

28 Здесь мы отсылаем к хайдеггеровскому анализу метафизики Ницше, к его концепции "воли к воле". -----назад

29 Абстрактный характер описания, отрыв от конкретной ситуации и индивидуальных особенностей субъекта, неизбежно придает нашим модельным примерам несколько карикатурную форму. -----назад

30 Единственный тиран, которого Платон наблюдал вблизи, Дионисий Младший, не подходит под платоновское описание. По своей природе это мелкий человек обычного масштаба, жизнерадостный сибарит. Портрет же Платона описывает сатанинскую, грандиозную фигуру, исполненную нечеловеческих страданий и мрачного величия. -----назад

31 Подчеркнем, что здесь и далее под термином "средние способности" мы понимаем усреднение не по всем индивидам, а только среди определенного класса людей, среди тех, кто занимается интеллектуальной деятельностью. То есть, имеются в виду интеллектуальные способности среднего научного работника. -----назад

32 Эта тема навеяна сходными рассуждениями А.Л. Доброхотова, которыми он как-то поделился на лекции. -----назад

33 Гегель - это пример великого философа, который, по замечаниям современников, в молодости отличался "непонятливостью" и "тугодумием". О других философах прошлого такой информации нет, видимо потому, что обычно это свойство не считается поводом для похвалы. -----назад

34 Примеры - Эйнштейн, Кант. Известно, например, удивление Макса Планка, когда он узнал, что Эйнштейн не помнит значения скорости звука в воздухе, представляя его только с точностью до порядка. -----назад


3.1 Впрочем, из соображений охраны общественной морали, эта процедура не особенно афишируется, - напоказ обычно выставляются ее второстепенные научно-познавательные аспекты ("декартовское сомнение"), а экзистенциально-нравственные тщательно скрываются. -----назад


4.1 Здесь мы, в частности, получили "философское обоснование" той политики, которую ведут Соединенные Штаты и вообще Западный мир по отношению к остальному человечеству.-----назад

4.2 Аааа аааааа аааааа, а ааааааааа, аааааааааа а А. Аааааааааа. -----назад

----к началу


вернуться к титульной странице книги